И потеребил себя за рукав блузы из казенного хаки.

Умываясь тут же на крыльце, спросил:

– Девочка? Температурит? Давно?

Когда услышал, что сорок один, сразу решил, что возвратный тиф.

– Reccurens... Ходит, ходит.

И успокоил:

– Ничего... Смертные случаи редки.

– А не холера?

– Какая же холера при сорока одном?
– даже усмехнулся Мочалов.

– Значит, холера совершенно исключается?

– Реши-тельно!
– своим словом подтвердил Мочалов и рассказал тут же свежую новость: - Слыхали? Константинополь взят греками!

– В газетах я не встречал.

– Еще бы будет!.. Взяли самым форменным... Три дня назад... Вчера судно оттуда прибыло в Ялту.

И вытираясь полотенцем, и надевая панаму, и спускаясь с крыльца, Мочалов отрывисто и радостно говорил, как, по совершенно достоверным слухам, был взят Константинополь, а Максим Николаевич думал о своем: "Не холера, а возвратный... Это вернее... Но тогда зачем же мы бутылки и растиранья?.. Бутылки и растиранья - это при холере, а при возвратном тифе должно быть что-нибудь другое... Мы с Ольгой Михайловной не знаем, а вот этот, насквозь бритый, знает и нам расскажет..."

И, заранее благодарный ему, он соглашался, что греки - молодцы, и что это чудесно, что взят Константинополь.

– Хотя мне давно уж казалось, что он, в сущности, и не турецкий, a porto franco... так что я не совсем понимаю, у кого же именно он взят.

Но Мочалов рассказывал уже другую свежую новость: с Америкой будто бы покончено, - Америка порвала с Россией всякие сношения и больше кормить не будет; все цейхгаузы ее свертываются и вывозятся; столовые закрываются.

– Переходите, говорят, товарищи, на свои харчи; довольно с вас!

Не успел еще Максим Николаевич спросить, откуда эта вторая новость, как Мочалов сообщал уже третью:

– А знаете, вчера утром - вот в это время, проходил мимо берега контр-миноносец или легкий крейсер, четырехтрубный... Ясно видели на борту "№ 287".

– Чей же это?

– Неизвестно!.. Флага не рассмотрели.

И таинственно смотрел на него Мочалов зелеными глазами.

– Зачем же приходил?

– Опять же неизвестно.

Но смотрел на него весело.

– Что-то много у вас новостей, - качнул в сторону головой Максим Николаевич и добавил нерешительно и понизив голос:

– А не менингит ли у Маруси, а?

– Откуда же?
– удивился Мочалов.
– Ведь эпидемии менингита нет.

Когда подошли к дачке Ольги Михайловны, солнце уже показалось из-за моря. Было оно насыщенно, красное и страшное почему-то.

Только теперь, придя с Мочаловым, заметил Максим Николаевич, как сдала в лице за одну ночь такая привычная Мушкина мама: она и не она. И растерянность появилась какая-то робкая, детская, и в глаза этому новому доктору она заглядывала просительно, как ученица, как нищая, и, нарочно оберегавшая Мушку от света, при первых словах Мочалова: - Что ж так темно? сама бросилась отворять ставни.

Мочалов взял тонкую белую Мушкину руку, выпятил губы и смотрел пристально ей в лицо. Она глядела на него безучастно... Глаза ее показались еще прозрачней.

– Маруся!
– сказала Ольга Михайловна.
– Ты узнаешь, кто это, а?.. Скажи, дорогая!

– Маруся! Ты ведь знаешь, кто я?
– спросил негромко Мочалов.
– Я, правда, недавно обрился... Не можешь говорить, сделай знак какой-нибудь.

– Мигни глазами, - подсказала Ольга Михайловна.

Мушка досадливо мигнула.

– Да-а!
– многозначительно посмотрел на Максима Николаевича Мочалов. Вы говорили, что горло болит... Как бы посмотреть?

Но рта разжать не могли. Посмотрел и пощупал шею и сказал вопросительно:

– Скарлатина?

– А разве может быть во второй раз скарлатина?
– спросила Ольга Михайловна.
– У нее уж была скарлатина, когда я еще в Москве на курсах... Ей пять лет тогда было... Правда, случай легкий, но определили, как скарлатину.

– Ах, была уж!.. Тогда... мм... не знаю... Затрудняюсь определить.

– Вчера был доктор Шварцман, определил, как холеру, - вмешался Максим Николаевич.

– Ну, какая же холера!
– махнул в его сторону рукой Мочалов.
– Какая-то комбинация... Диагноза на себя не беру... Надо послать за Шварцманом... Он ее видел вчера, а я уж что же... Я уж к шапкам пришел.

– Вы думаете, так плохо?

Максим Николаевич дотронулся до его локтя, и они вышли из комнаты на террасу.

– Пульс очень слаб, - тихо сказал Мочалов.
– Очень тяжелый случай.