Сердюков понял, на что намекает старый хитрец.

— А если это была любовь?

— Какая любовь, Витя! Не любовь это вовсе, а городская избалованность. У нас люди спину гнут так, что о любви и подумать-то некогда. А у вас положенное время отработал, идешь домой, вокруг сплошные юбки раздуваются, а потому и дурные мысли даже в умную, как у тебя, голову лезут. Я это приметил, когда мы около вашей думы бастовали.

Впервые за все дни Сердюков от души расхохотался.

— Ну, Федор Игнатьевич, ты и Спиноза!

Старик обиделся:

— Я тебе от всего сердца, а ты сразу обзываться начинаешь. Надо же слово-то какое похабное подобрал — Спиноза!

Сердюков уже плакал от смеха и держался за живот:

— Да не обзывал я тебе вовсе, Игнатич, а наоборот похвалил. Спиноза — это ученый, известный философ!

Старик, казалось, разозлился ещё больше:

— Ну вот опять нахамил. Всем своим видом показываешь, что ты умный, а я — дурак безграмотный. Все, с завтрашнего дня беру отвод от должности доверенного лица и выхожу на производство. Я с тобой, как с писаной торбой с утра до ночи ношусь, скидок на свой преклонный возраст никаких не делаю, совсем замотался. А ты ржешь, над стариком, как сивый мерин.

Сердюков уткнулся лицом в подушку и даже начал икать от приступа хохота. Когда он поднял голову, старика в кухоньке уже не было. Он встал с кровати, прошелся из угла в угол: как-то нехорошо получилось. Неужели и в самом деле обиделся на него старик?

Он вздохнул и расстелил кровать. Спальное ложе показалось ему слишком широким. Он с головой накрылся одеялом и уже через несколько секунд уснул.

Кто-то настырно тряс его за ногу. Он открыл глаза и увидел перед собой улыбающееся лицо Теляшина.

— Вставай, депутат-развратник. Нас в районе директора сельских школ ждут.

Сердюков с благодарностью посмотрел на старого водника. Значит, нисколько не обижался накануне вечером Теляшин, а, наоборот, выпендривался, чтобы хоть как-то отвлечь его, Сердюкова, от тягостных мыслей.

Когда они проезжали выдраенную до блеска стиральным порошком центральную площадь, Теляшин тронул его за рукав и показал на огромный плакат «Хотя нас и меньшинство, но мы за Сердюкова — экологически чистого человека».

— Твоя идея, Игнатич? — оглянувшись на Теляшина, без какого бы то ни было осуждения в голосе спросил Сердюков.

— Когда б я успел! Это не моя идея, а твоя работа. Наши люди прекрасно видят не только то, кто за какой юбкой увивается, но и кто делает для них благо.

— Не говори высокопарно, старик. А то я начинаю видеть себя в виде бронзового памятника на гранитном постаменте. — Он отвернулся, слегка покраснел и ещё раз стрельнул взглядом в сторону транспаранта.

Что ни говори, а ему было приятно: пусть не все, но жители Марфино все-таки заметили и оценили его старания. Впрочем, как ему казалось, благодарить они должны вовсе не его, а ту щепетильную ситуацию в которую он угодил на старости лет.

Где она теперь? С кем? Кантоной? Выздоровела ли?

Из задумчивости его вывела ехидная реплика Теляшина:

— Извини, но на памятник, Пантелеич, ты пока ещё не наработал…

Проворочавшись всю ночь на постели и до самого утра так и не сомкнув глаз, Клякса теперь полностью была согласна со своей хозяйкой и пришла к выводу: Кантона жених завидный и отпускать его от себя было бы непозволительной роскошью. Она даже рассердилась на незнакомую ей соперницу, которая позарилась на чужое. Разве не ей, Кляксе, Пьер преподносил дорогие подарки — костюмчик из бутика, браслетик из жемчуга. Нет, решила она, когда за окном начало рассветать, так просто своего она не отдаст.

Правда и Пантов, тоже не жалел денег. И пусть колечко с бриллиантом, которое он ей подарил после проведенной вместе ночи, навсегда исчезло в кармане Петяевой, она по-прежнему продолжала получать от Пантова презенты и сувениры. Вернувшись из Франции, он напомнил о себе розами и золотыми сережками, которые были выполнены в виде огромных сердечек. В букете была спрятана записочка: «Светик, когда же мы с тобой встретимся?». Потом были ещё и ещё букеты с любовными признаниями. Но последнее письмецо, обнаруженное в здоровенной коробке с шоколадными конфетами, которую принес Бобан, её позабавило, а затем напугало. Оно состояло лишь из одной, казалось бы, дурашливой фразы: «Светка — конфетка, ам — и на веки в Амстердам». Прочитав его, она сначала подумала, что Пантов предлагает ей поездку по Нидерландам. Но что значит «ам»? Съесть он её хочет, что ли? А потому послал этот шкаф, Бобана, чтобы её запугать?

Она разорвала записку на мелкие кусочки и бросила в мусорное ведро, предпочитая придерживаться советам Виолетты Павловны и не обращать внимания на просьбы Пантова о встрече.

Но и депутат не сдавался. Каждый день около её подъезда стала парковаться «девятка», за рулем которой она видела Бобана. И хотя у Светки Марутаевой работа была из разряда рискованных и опасных, к которой она даже начала привыкать, угрюмое лицо пантовского телохранителя приводило её в ужас. Пусть он не сделал ей ничего плохого, а в злополучную ночь, когда она вылетела из окна дома отдыха, даже заступился, отгораживая от разъяренного дружка, она все равно боялась его. Светка вспоминала его грубые ласки, молчаливое сопение и звериное спокойствие ко всему происходящему. Клякса нисколько не сомневалась, что Бобан был готов выполнять любой приказ своего начальника. Но когда она выскакивала из подъезда, Бобан тоже выходил из машины и молча протягивал ей очередной букет с записочкой.