Через полтора часа после обеда они неслись по грунтовой дороге вдоль берегов озер. Роман Алистратов планировал побывать ещё двух деревнях, поговорить с местными жителями и к вечеру вместе с Женькой вернуться в Марфино. По его убеждению в каждом из сел необходимо было опросить пять-шесть человек, чтобы сделать выводы и определить настроение избирателей: кому из кандидатов в депутаты они отдадут свои голоса. Для него это было очень важно. Нет, он не собирался убеждать селян голосовать за ту или иную кандидатуру. Он хотел выявить ту прослойку избирателей, которая ещё не знала, кому из кандидатов отдать предпочтение. Алистратов знал, что переубедить уже определившегося со своим выбором селянина — задача не только далеко не простая, а практически невыполнимая. Зато, выявив количество «середняков», он сможет посоветовать своему подопечному Пантову, каким образом привлечь их на свою сторону.

Они остановились в небольшой деревушке дворов на сто и вышли из машины.

— Ты будешь временно исполнять обязанности моего секретаря-референта, — Улыбнувшись, сказал он Евгении и сунул в руки блокнот в дорогом кожаном переплете, — Можешь ничего не записывать. Этого не требуется. Но постарайся делать вид, что занята работой и фиксируешь каждое слово говорящего.

— Не беспокойся, дорогой, я справлюсь, — улыбаясь, заверила Евгения.

Они подошли к первому дому и окликнули какого-то мужика, который напильником затачивал культиватор. Он не спеша направился к непрошеным гостям, открыл калитку и пригласил войти во двор.

— Агитировать приехали? — закончив разглядывать незнакомую парочку, спросил он.

— Почему вы так решили?

— Так выборы на носу. А гости в нашей деревне появляются только накануне выборов. Как и вы начинают ходить по домам и упражняться в красноречии и объяснять, какой депутат нам нужен.

— А какой вам нужен? — спросил Роман и уточнил, — Не бойтесь, я не агитатор. Просто изучаю мнение жителей: какая партия им по душе, как к действующей политике относятся, ходят ли на выборы.

— Зачем это вам надо? — недоверчиво посмотрел мужик на Романа. — Уж не раскулачивать ли собрались? Так здесь и раскулачивать некого. Давно уже раскулачили, и теперь в каждом дворе живет голь перекатная.

— Нет-нет. У меня и винтовки с собой нет, чтобы раскулачивать. Я — социолог. Есть такая наука — социология, которая занимается изучением мнения населения по тому или иному вопросу. Вот и мне хочется знать, какие проблемы старается решать народ посредством голосования, какую основу и модель ему выбрать для дальнейшей жизни или мытарств. Или населению вообще надоело кого-либо выбирать?

Мужик, видимо ничего не поняв из слов Алистратова, продолжал молча смотреть ему в глаза, словно задавался вопросом, уж нет ли у него в голове какого-нибудь подвоха? Роман тоже сообразив, что произнес слишком заумную речь, постарался объяснить проще:

— Вот вы, к примеру, будете принимать участие в голосовании? Меня, поверьте, не интересует кому из кандидатов в депутаты вы отдадите свое предпочтение. Я хотел бы знать, придете вы на избирательный участок или нет?

— Разве что пива выпить, — хитро ответил мужик и добавил, — Иногда бесплатно наливают.

— Но наливают не просто так, а чтобы вы выбрали кандидата и проголосовали?

Мужик, наконец, смекнув, что ничего его жизни и хозяйству не угрожает, вдруг в сердцах бросил мотыгу в сторону, не стесняясь присутствия девушки, послал гостей и сами выборы в район мужских половых органов, и по-крестьянски ответил, глядя в глаза Роману:

— Кто б, мать твою, к власти не пришел, нам лучше не станет. Они, мать твою, и левые и правые, только о себе думают… — Он смачно сплюнул на густо удобренную навозом землю, поднял мотыгу и уже миролюбиво по-обывательски стал размышлять:

— Я вот, мать твою, пятнадцать лет коммунистом числился на одной из водо-насосных станций. Что поимел за эти годы? А ничего. Потому как, мать твою, понимаю, что принимали меня в рабочий класс не для гегемонства пролетариата, а для численности. Теперь только, когда поменял кувалду на мотыгу, понимаю, что пролетарий — это полный пролет по всем благам и привилегиям. Тебе, интеллигенции, мать твою, с рабочих драть взносы да налоги гораздо выгоднее. Почему? А потому, что у власти стоят не рабочие, которые институтов не заканчивали, а интеллигенция. Она, это правда, тоже платит взносы и налоги. Но на эти денежки, в том числе и мои рабочие, получает выгод в десять раз больше. Тебе, мать твою, и санаторий со сральником по дешевой цене, и автомобиль по льготной очереди устраивали, а я с боем получил этот участок и то, благодаря отцу — участнику войны. И говно, чтобы его удобрить, заметь, на себе таскаю. Вот и все мои привилегии. И еще. Свой партийный билет, когда коммунистам под зад пинком дали, я не прятал, как многие интеллигентишки. И раскапывать мне его не надо. Но взносы платить теперь не собираюсь, ни в какой партии состоять не хочу и голосовать ни за кого не буду. Пряником, мать твою, не заманишь на избирательный участок.

Он, не попрощавшись, оставил их в центре двора, направился на огород и остервенело принялся махать мотыгой, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Алистратов понял, что теперь этот «дачник» никогда не пойдет ни на какие выборы и не станет чесать затылок, раздумывая за какой блок или партию ему отдать свой голос. Он, рабочий мужик, не умом, а чутьем определил, что вся эта масса новых партий, программ и идеологий — лишь способ для их лидеров расположиться поближе к государственной кормушке.