– Сейчас ты говоришь.

– Поэтому история с «папашей» заставила меня взглянуть на другую сторону. Если б она продолжилась подольше, эта история, я бы, может, даже и достаточно разбогатела, и стала бы порядочной, да только «папаша» мой не знал меры – в этих делах, я хочу сказать – и наверняка вообще ни в чем не знал меры, и однажды схлопотал небольшой удар – на счастье, не у меня дома, – а потом прислал открытку, что он на отдыхе и скоро даст о себе знать, но так и не дал, а я, разумеется, в моем положении не могла ждать целую вечность, если не хотела отправиться по ломбардам со своими пальто с Ревийон да другими подарками. Поэтому снова начала свои небольшие прогулки по Фобур-сент-Оноре и разглядывала витрины, и подолгу задерживалась, и ждала, чтобы кто-нибудь спросил: «нравятся ли вам эти вещи?», и после скольки-то дней впустую кто-то действительно меня спросил что-то в этом роде, и это был второй «папаша», правда потоще первого, но с более солидным сердцем и человек продолжительных привычек, так что с ним я провела около двух лет, и он еще с самого начала мне сказал: «Не заставляй меня сорить деньгами на дорогие вещи, которые потом продашь за бесценок», а вместо этого каждый месяц выплачивал мне скромную ренту – такую ренту, какую мы с тобой, как экономно живем эту ночь, могли бы года на два-на три растянуть.

Она замолчала, потому что остановилась перед витриной с роскошным бельем, оставшейся в этот поздний час освещенной.

– Боже, какие вещи носят люди. Какое расточительство, чтобы обернуть себе тело. И все же…

Робер терпеливо ждал и курил, уставившись в глубину улицы.

– Нет, ну ты посмотри только на эту комбинацию – пастельно-лиловую, с кружевами.

– Не производит на меня никакого впечатления.

– Варвар. Ты что, никогда не смотришь на витрины?

– Никогда. Впрочем, однажды смотрел, потому что торговец один заказал мне написать картину с его магазином на переднем плане.

– Вот так идея! Ну, хоть хорошо заплатил?

– Ни сантима.

– Вот негодяй. А почему?

– Потому что я нарисовал ему витрину не снаружи, а изнутри. Одну лишь витрину, на которой обратными буквами выведено «Симеон и К°», а перед витриной встала девушка, устремила глаза внутрь – одна бедная девушка из народа, – одним словом, тебе надо было это видеть, этого не расскажешь.

– А… В таком случае торговец был прав. Я бы на его месте тоже такую картину не взяла. Ты, наверно, социалист.

– Я социалист? Ты не приболела случайно?

– Тогда с чего такая идея – с девушкой?

– Как с чего? С того, что я вижу – с того, что есть. С того, что было с тобой, скажем. Впрочем, не имеет значения… Расскажи о «папашах». Наверняка, у тебя их много было.

– Не считала, – сказала Марианна, снова тронувшись в путь.

Она шагала еле-еле, и Роберу пришло в голову, что, может быть, следует подать ей руку, но он продолжал идти рядом с ней, как прежде.

– Вообще-то, как-то вечером на меня напала бессонница, и я попыталась их пересчитать, но сбилась и бросила. Потому что, знаешь, все это очень сложно. Когда человек пускается на такие авантюры, он не может на одних лишь богатых «папаш» расчитывать. «Папаши» не прибывают по расписанию, и иногда целые месяцы бродишь впустую, а иногда приходится вообще бросить бродить, чтоб в лапы к «фликам» [3] не попасть или к сутенерам, да чтоб тебя не взяли на карандаш, и тогда начинаешь тратить свои сбережения, а расходы – немалые, потому что одеваться всегда нужно по хорошей моде, если хочешь, чтоб тебя считали не за уличную, а за приличную женщину, которая готова продать часть своего времени, но лишь за соответствующую цену… Поэтому много тратишь, и часто сбережения вообще идут ко всем чертям, и идешь закладывать, и случается даже – чтобы совсем не обнищать да продержаться до следующего везения, примешь в постель на раз-другой в гостинице какого-нибудь клиента не на полгода, а на полчаса – и как ты хочешь при всей этой путанице, чтоб я вела статистику лишь потому, что одним летним вечером один знакомый из прошлого может потребовать от меня точных сведений.

Робер не возражал.

– А потом бывают и промашки, бывают обманщики, на которых невозможно не напороться, какой бы хитрой ни была, как бы ни была начеку. Я, например, всегда с подозрением относилась к франтам помоложе, потому что такие, если они не с мордой Мишеля Симона и имеют деньги, то могут найти себе что-нибудь подходящее, не кидая на ветер тысячи, значит, раз клеятся к тебе, то лишь делают вид, что готовы на щедрость. Но со стариками тоже нет гарантии, и этот, например, которого ты моим любовником объявил, сыграл со мной как раз такой грязный номер, что зажарила бы его, как бифштекс, на медленном огне. Любовник! Если уж это – любовник! Обещал мне луну с неба, морочил голову сказками про отдельную квартиру – собственную квартиру на мое имя, – а целый месяц только и делал, что по гостиницам водил, и единственное, что я получила от него не как обещание, – это пузырек «Карвен» за двадцать франков, если не считать еды, – только ведь еда, один раз проглотил – и все, а он исчез и даже еда кончилась, и это в то время, когда я и без того прогорела, и хозяйка конфисковала у меня чемоданы, потому что я должна за квартиру уже триста франков, и иди теперь – ищи эти триста франков, чтобы если не что другое, так хоть тряпки продать, скопленные в добрые дни.

Она снова остановилась, нагнулась и схватилась за лодыжки.

– Ох, ноженьки мои. Рассказывай, как же, что я о них позабуду. Горят, как огонь.

– Это плохо, – согласился Робер. – Но это лишь первая фаза. Потом вообще перестаешь их ощущать – и все в порядке.

– Не ври. Если говорить о ходьбе, так я ее знаю лучше тебя. Ноги свои я всегда ощущаю. И все хуже и хуже.

Он не возражал. Марианна снова зашагала и Робер с ней, думая, что сейчас действительно бы надо дать ей опереться ему на руку.

Они пересекли площадь «Сен-Филип-де-Рул», освещенную и пустую, и вошли на Рю-Ля-Буэси. Тут было темно, фонари бледным светом мерцали через один – лишь вдалеке блестела неоновая реклама «Нью-Йорк Геральд Трибьюн».

– Скажи что-нибудь, – подала голос Марианна.

– Что сказать?

– Неважно что.

– Ничего не приходит на ум. Голова у меня совершенно пуста.

– Признался наконец.

Он не отвечал и они вдвоем продолжали молча идти в темноте и тишине, в которой лишь эхом отдавались их медленные шаги.