Она посмотрела на него, но ничего не ответила.

– Разве не так?

Она молчала и смотрела на него.

– Потому что если нечего терять, значит, единственная возможная перемена – что-то приобрести.

– Например, вечный покой.

– Да, даже и это. Когда устал – я хочу сказать: устал до предела, – то это не самая страшная перспектива.

– Любишь ты пофилософствовать, – заметила Марианна. – С тех еще пор любишь. И может быть, в этом и состоит все твое несчастье. Потому что в том зверятнике, куда нас с тобой впихнули, коли цел остаться желаешь, так действовать нужно.

– А ты, действующая, чего достигла?

– Может, и немногого, но прогореть еще не прогорела.

– А, ну да: у тебя есть любовник.

– Почему бы и нет! Я тебе девственность свою беречь не обещала.

– Ничего, что любовник староват…

– Разумеется, ничего.

– И довольно дурен собой…

– Тоже без значения. Главное, что состоятелен и верен. На этом свете, милый мой, если чересчур взыскателен будешь, так можешь и без ничего остаться.

– Если б я был таким уж взыскательным, то вряд ли захотел встретиться с тобой…

Он сказал это вполголоса, почти про себя, но эффекта это не уменьшило.

– Слушай – может, я и правда не такая, какой пятнадцать лет тому назад была, но я тебя останки подбирать не звала, и не позволю такому никудышному, как ты, грубости мне преподносить. – Говорила она тихо, но усталый голос приобрел металлический тембр, и движения, которыми она складывала перчатки, были нервными и отрывистыми. – Так что до свиданья.

Марианна встала. Она хотела взять со стола сумку, но Робер поймал ее за руку.

– Обожди. Дай сказать пару слов, а потом можешь уходить.

– Мне некогда. Я пошла.

– Марианна, не устраивай сцен. На нас смотрят.

– Что ж тебя это так волнует? Тебе ведь нечего терять, – поддела она его, однако присела на краешек стула.

– Я понимаю, что обидел тебя, но сказал это совершенно машинально.

– Сорвалось с языка то, что думал.

– Ну да, да – я так думал. А если что-то думаешь – что проку это скрывать.

– Ну вот, я и пошла…

Робер посмотрел на нее. Потом пожал плечами.

– Можешь идти. Уходи, если хочешь. В конце концов этим все решается…

Марианна потянулась за сумкой и уже хотела снова встать, но задержалась на мгновение и спросила:

– Ты хотел сказать мне пару слов…

– Забыл уже, – пробормотал Робер и потер рукой лоб. – Не подумай, что притворяюсь – правда забыл.

– Ну, нет – это уже слишком. Держишь меня, якобы чтобы что-то сказать, а теперь я же должна тебя специально уговаривать, чтоб ты это сказал.

– Забыл, уверяю тебя, – повторил тихо Робер. – То, что помню: просто не хотел, чтобы ты ушла.

– Потому что не взыскателен, да?

– Не знаю. Возможно. Потому что, когда в первый раз увидел тебя в этом кафе, то подумал сначала, что это не ты. И даже когда убедился, что это ты, так мне больно стало, что даже не нашел в себе сил заговорить.

– Сердце разрывается.

– Нет – не из-за внешности, о которой печется любая женщина. Не знаю, сколько лет тебе дают, но не удивился бы, что на тебя засматриваются. У тебя есть еще на что посмотреть, если речь идет о постели. Но, боже мой, это не то, за что человек запоминает женщину, и так запоминает, что она остается единственной в его жизни.

– Это надо отметить. Платоническая любовь… Неужели до этого докатился?

– Ты вот вскочила недавно. Но послушай, как ты разговариваешь, и сама увидишь, что я прав. Ты стала вульгарной, Марианна, бесстыдной.

– Слушай…

– …и это бестыдство – и в лице, и в гриме, и во взглядах, которыми ты окидываешь публику, в жестах, в скрещивании ног так, что юбка у тебя задирается на бедра…

– Мы что, женаты с тобой, или что?

– …и в этих вещах нет даже искренности молодых бесстыдниц, а есть лишь привычка, а за этой привычкой кроется усталость и досада, и испорченность, и сам уж не знаю, что еще.

– Ты прирожденный писатель. По моему, я тебе это уже как-то говорила. Вот видишь: одна маленькая ошибка в профессии – и вся жизнь насмарку.

– И все же, – продолжал Робер, не слушая ее, – и все же в этой чужой женщине есть что-то и от Марианны…

– Ну наконец-то…

– Слушай, Марианна. Когда на прошлой неделе я захотел встретиться с тобой, то еще не был банкротом и в кармане у меня хватало средств оплатить женщину – женщину первого сорта, если бы это было то, чего я хотел. Но я хотел Марианну, хотел тебя или то, что от тебя осталось, и потому пришел тогда, и потому пришел и сегодня, и наверняка потому недавно нагрубил тебе с досады, что так мало осталось у тебя от Марианны.