– И самая красивая девушка на свете не может дать больше того, что у нее есть, – сказала она назидательно.

Робер не ответил. И не продолжал. Сказать было больше нечего. Не было смысла больше говорить. Он помолчал, потом пробормотал, словно оправдываясь:

– В сущности, это и есть то, что я забыл. Просто хотел тебе объяснить, чтобы ты не сердилась.

Марианна сморщила лоб и свои полные губы в гримасе сожаления.

– Фантазер ты, Робер. Такой же фантазер, как и раньше. Может быть, это – единственное, что осталось у тебя с тех пор, если не считать твой злой язык. Ты хочешь найти во мне девицу пятнадцатилетней давности и считаешь себя обиженным, когда не находишь. Но ты посмотри только на самого себя – посмотри, на кого ты сам похож. Да ты, по сути, лишь развалина того Робера. И все же, как видишь, я сохраняю самообладание и сдерживаю свои слезы.

– Какой я, меня не интересует. В себя я влюблен никогда не был. Я любил Марианну.

– Врешь. И причем именно с вульгарностью, которую приписываешь мне. Человек всегда в первую очередь любит самого себя, а уж потом растрачивает чувства на любовные истории.

– Да, может быть. В таком случае, значит, я уже давно отжалел самого себя, но все еще не могу примириться с тем, что потерял и Марианну.

– Продолжаешь лгать, потому что человек не может потерять того, чего никогда не имел.

– Ничего ты не понимаешь, – сказал Робер. – Под «иметь» ты понимаешь – спать в одной постели.

И потом примирительно добавил:

– Еще по одной?

– Если хочешь.

Она уже забыла, что хотела уйти, и Робер не считал нужным ей об этом напомнить, и они все говорили о тех же вещах и выпивали по рюмке, а потом опять говорили, и молчали, и официант три раза объявлял, что уже закрывается, прежде чем ему удалось прогнать их с террасы.

Улицы были пусты, и плевки обоих прозвучали медленно, почти торжественно, в мраке и пустоте. Марианна на своих высоких каблуках быстро идти не могла, а Робер лишь сейчас ощутил всю тяжесть своей усталости, да и что было пользы спешить, если некуда идти.

– Не понимаю, почему ты упорствуешь, – заговорил он, когда они вышли на авеню. – Если хочешь, я могу поспать и в прихожей. Не поверю, если скажешь, что у тебя нет прихожей.

– Прихожая у меня есть, но я не могу предложить тебе даже ее.

– А-а, понял. Квартиру занял любовник. Тот – состоятельный и верный.

– Нет у меня любовника.

– Как нет?

– Так – нет. Это ты ведь придумал, а я приняла, потому что противоречить тебе человек не в состоянии.

– А тот, толстый?

– Знакомый без значения.

– И ты назначала встречи, чтобы поговорить о бессмертии души?

– Принимай, как хочешь.

– Принимаю, как ты хочешь. Но не понимаю, почему ты отказываешь мне в квартире?

– Нет, ну ты действительно зануда. И тупой ко всему прочему. Ты что, думаешь: стала бы я мотаться по улице, да еще с тобой – не с другим кем, а с таким, как ты, – если бы у меня действительно было куда идти? Но послушай, дуралей: хоть я и не хнычу и не говорю о крахе, положение у меня – точь-в-точь, как у тебя. У меня нет денег, нет и квартиры, или, вернее, квартира есть, но я не могу туда войти, не уладив один маленький счет…

– Могла бы и раньше об этом сказать.

– Раньше или позже – какая разница?

– Ты стыдишься своей бедности. Бедная, но гордая девушка.

– Ничего я не стыжусь. Просто не люблю нюни распускать, как ты. Только устаешь без толку.

– Не говори мне про усталость, а то ноги у меня начинают болеть вдвое сильнее. Знаешь, если б мне предложили выбрать одно-единственное из всех благ, я бы выбрал светлую комнату с мягкой постелью и бутылкой «кальвадоса».

– Это уже три блага. Ты просто ненасытен, Робер.

Они оказались перед Оперой. Кафе при «Гранд-Отеле» было еще открыто. В свете, падавшем из широких витрин, официанты в белых смокингах разносили закрытые крышками серебряные блюда.

– Могли бы перекусить, – предложила Mарианна, когда они проходили мимо.

– Ты с ума сошла. Один ужин при самом скромном аппетите стоит здесь шестьдесят франков.

– Я не говорю: здесь.

– Да хоть где.

– Хоть где мы можем взять по бутерброду с пивом, если твои пять франков – действительно реальность, а не наглая ложь.

Робер сунул руку в карман – словно желая убедиться, что монеты действительно там, – но не ответил.

Они свернули на Рю-Комартен и зашли в какое-то маленькое кафе, где истратили деньги по плану Mарианны.

– Да, вот если бы нам сейчас и пятнадцать франков за гостиницу найти, то все проблемы на этот день были бы решены, – заметил Робер, допив свое пиво.

Он достал пачку «Голуаз», чтоб закурить, и выругался:

– Пусто!

Марианна досадливо вздохнула.