– Знаешь, а ты довольно сильно изменился. И не в лучшую сторону.

– Например?

– Например? Ставишь меня в неудобное положение…

– Ну, не деликатничай уж так.

– Я и не деликатничаю. Но перемен в тебе так много, что просто не знаю, с которой начать.

– Начни с чего хочешь, – безразлично предложил Робер, выплюнув на тротуар мокрый окурок и достав новую папиросу.

– Тогда начну с твоей отвратительной привычки разгуливать по всему рту сигаретой и беспрестанно барабанить пальцами по столу.

– Мелочи, – заметил Робер, перестав постукивать по мраморной плите.

– Неврастения – не мелочь.

Он не ответил. Только снова легонько застучал пальцами по столу.

– Да, ты довольно сильно изменился, малый. Состарился и даже подурнел. Когда-то ты был красавцем, Робер, а теперь подурнел.

– Я бы мог сказать то же самое о тебе, если б не был кавалером.

– Хорошо, хоть не говоришь. Теперь вижу, что кое-что с молодости у тебя сохранилось: злоба.

– Дело не в злобе. Дело скорее в возрасте.

– Могу тебя заверить, что больше двадцати восьми мужчины мне не дают.

– И столько тебе и есть….

– Именно так.

– Значит, когда-то я был влюблен в двенадцатилетнюю девочку. Хорошо хоть, что этого не поняли власти. Это ведь наказуемо, знаешь.

– Наказуемы лишь деяния. А деяниями, если мне не изменяет память, ты похвастаться не можешь.

– Верно, – равнодушно кивнул Робер. – Вообще, все, что ты говоришь, верно. Ты выглядишь на двадцать восемь, а я лишь по злобе своей даю тебе еще восемь, и мы с тобой – это цветок в каплях росы да развалина, собранные в странном сожительстве.

– Никакого сожительства нет.

– Чудесно, нет и сожительства. Сожительство – это для того, толстого. Уж не господин ли супруг, случайно?

– Супруга у меня нет.

– Значит, любовник.

– Ну, и что с того?

– Ничего.

– Тогда выпьем по маленькой на посошок да разойдемся.

Робер заказал.

– С каких пор у тебя этот любовник?

– Не твое дело.

– Знаю. Просто так спрашиваю. С каких он у тебя пор?

– Нет, ну до чего ты надоедлив. Допрос, что ли, проводишь? По какому праву?

– Никакого допроса. Так, беседуем. Впрочем, если хочешь, можем сменить тему.

– Вот это что-то разумное.

«Верно, сменим тему. Станем говорить глупости – что придет в голову.»

Официант принес заказ.

Робер вытащил изо рта мокрый окурок и зажег новую сигарету. Затем поднял рюмку и отпил до половины.

– Ты становишься воздержаннее, – заметила Марианна.

– Нет. Просто бережливее.

– В затруднении?

Он кивнул.

– Плохо живешь?

Он снова кивнул.

– Костюм у тебя неплохой…

– Да, но единственный.

– Чем вообще занимаешься?

– Тем же, чем и раньше.

«Врешь. Ничем ты не занимаешься. И ничего не осталось у тебя от того Робера, который трудился. Ничего, кроме привычки держать сигарету во рту, чтобы освободить руки для кистей и палитры. Ну вот, теперь они у тебя совершенно свободны. Свободны от всего – даже от кистей и палитры.»

– Тебе бы к Пикассо за советом сходить… – предложила Марианна после краткого молчания.

– Тайна известна мне и без Пикассо.

– В чем же дело тогда?

– Ну вот, теперь ты становишься надоедливой. Оставь! – Он устало махнул рукой.

– Как хочешь…

Она замолчала, но немного погодя снова добавила:

– И все же жил же ты как-то все эти годы.

– Совершенно верно. Жил как-то. Жил всяко. В последнее время даже с немалыми деньгами в кармане. Но сейчас все кончено. Полный крах.

– И окончательный?

– Скорей всего.

Он выплюнул недокуренную сигарету, подпер голову ладонью и стал смотреть на улицу. Ряды прохожих поредели. За каштанами напротив загорелись зеленые буквы неоновой рекламы, и деревья в темноте стали плоскими и неестественными, словно декорации.

– Ты только не подумай, – сказал Робер, вновь повернувшись к столу, – что я позвал тебя на судьбу свою пожаловаться.

– Я ничего и не сказала.

– Потому что в сущности у меня нет причин жаловаться. Мне даже хорошо. Человеку всегда хорошо, когда ему нечего больше терять.