— Это хорошо, — Поземская мяла в руках носовой платок, — по-христиански. А Маша?

— Сбежала.

— Ну и пусть, хватит уже смертей.

— Как получится, — Сергей дёрнул вожжи, но лошадь потянула не в ту сторону, и повозка попала колесом в глубокую рытвину.

Раздался треск, одна сторона резко осела. Травин спрыгнул, подсветил фонарём — колесо лежало на боку. Ремонтировать повозку не имело смысла, Сергей распряг лошадь, взвалил на неё бессознательное тело Бейлина, хотел и Поземскую добавить, но та отказалась, заявив, что пойдёт сама. Лошадь недовольно всхрапнула, тащить на спине седока было куда тяжелее, чем тянуть повозку, она заартачилась, упираясь, доберман цапнул её за ляжку, зарычал. Кобыла вздохнула, почти как человек, и смирилась.

Врачей в Кандагуловке было трое. В амбулатории возле церкви принимал Архипов, возле бывшей почтовой станции — Гаклин, и сразу перед лошадиным рынком, в двухэтажном каменном здании бывшего правления страхового общества — зубной техник Булочкин, который, несмотря на узкую специализацию, лечил всех подряд. Кабинет техника находился на первом этаже во дворе, но вывеска, на которую Травину показал случайный прохожий, висела сбоку от входа в чайную. Тот же прохожий охотно рассказал, что к Архипову лучше по пустякам не соваться, а Гаклин известен по женской части и срамным болезням.

Булочкин жил над зубоврачебным кабинетом, вместе с сестрой, которая ему помогала принимать пациентов, они спустились, стоило Травину заколотить в дверь. Зубной техник, тощий мужчина лет пятидесяти, маленького роста, с прокуренными зубами и редкими светлыми волосами, велел положить Бейлина на кушетку, сначала раздвинул челюсти, поцокал языком, потом оттянул веко, наконец медленно нажал двумя ладонями на живот и резко отпустил. Бейлин, не просыпаясь, заорал от боли.

— Лидочка, немедленно беги к Архипову, — распорядился доктор, — пусть с собой хирургические инструменты несёт, скажи, дело срочное. Ситуация, товарищ, тревожная и требующая вмешательства безотлагательно.

Травин достал четыре червонца, положил на столик возле кушетки, потом добавил ещё два.

— Если бы здоровье можно было купить, — вздохнул Булочкин, — было бы замечательно, да-с. Мы бы все ходили юными и прекрасными. Но у друга вашего антонов огонь, или, по-научному, перитонит, конкретно сказать не могу, пока внутренности от взгляда закрыты. Что вы ему дали сногсшибательного?

Сергей достал флакон, доктор открыл, понюхал.

— Не пойму, что такое, но действует отлично, смотрите, даже не проснулся. Оставьте на всякий случай. Сам я оперировать не смогу, у меня и инструментов подходящих нет, зато есть хлороформ, а вот Евгений Иосифович мастер резать, как появится, сразу и начнём, так что не беспокойтесь, если больному суждено выздороветь, никуда от этого не денется. Но прогноз неблагоприятный, сразу скажу, потому как внутренности сильно воспалены. Медицина хоть и сделала сто шагов вперёд, только обратились вы несвоевременно. Иными словами, поздно.

— Помереть может?

— Всё в руках Божьих, — философски заметил техник, — хоть нонешняя власть и иначе говорит. Так или иначе все там будем, мы лишь помогаем отсрочить, но не всегда получается. Да, вот ещё что, операция затянется, и уж точно пациент не встанет на ноги в ближайшие десять часов, ваша помощь ему ни в каком виде до утра не потребуется. Захотите, оставайтесь переночевать, я комнаты сдаю недорого, только за собачку придётся доплатить. Желаете?

Сергей кивнул.

— Ну вот и отлично. Для гостей мы не готовим, да и сами дома не едим почти, если перекусить желаете, или беленькой трахнуть рюмочку-другую, внизу, в заведении общепита, завсегда найдётся и выпивка, и закуска, и компания соответствующая. Барышня на вид вялая, от чего лечить будем?

Барышня от осмотра и лечения решительно отказалась, а от ужина — нет, Булочкин так же решительно выставил её за дверь, Травина трогать поостерёгся, но Сергей и сам видел, что тут он лишний, так что взял ключ, сложил в небольшой уютной комнате вещи Бейлина и Поземской, засунул за пояс браунинг, и отправился вместе с учительницей в чайную. Доберман остался с Бейлиным, улёгся в углу, положил голову на лапы и делал вид, что спит, его, в отличие от людей, выгонять не стали.

Кривошеев отправил Саньку Флягина следить за красноармейцами, а сам, чертыхаясь, поспешил к Фёдору Кулику.

— Что-то ты зачистил, — Краплёный следил, как зажигают фонарь у него перед воротами, — никак хорошую весть принёс?

Старший милиционер покачал головой, и рассказал о двух гостях в чайной и двух посторонних в участке. Новость Кулика не обрадовала, он рассчитывал разделаться с Травиным в замкнутом помещении, когда тот будет заперт и частично обездвижен, хотя то, что его враг расположился в чайной возле рынка, тоже было неплохо.

— А спровадить этих товарищей нельзя? — на всякий случай спросил он.

— Пусть лучше там посидят, я постараюсь, чтобы не вмешивались. И никаких мне насильственных действий в заведениях общепита, — строго предупредил Кривошеев, — вымани его наружу, и там уже что хочешь делай в тёмном переулке, иначе вынужден буду отреагировать соответственно, начальство у меня, знаешь ли, тоже не дурни, вдруг разобраться приедут. Всё, я спать иду, время позднее.

— Балабаны, значит, брать хочешь, а рисковать, значит, нет, — злобно осклабился Краплёный. — Баба с ним, говоришь? Ладно, будет тебе выезд на природу, гражданин милиционер.