Инспектор уголовного розыска Лихой крутил заскорузлыми пальцами барабан нагана, откидывал, переставлял единственный патрон, снова крутил и снова переставлял. Прошедшим вечером его пропесочил начальник окружного адмотдела, да что там пропесочил — наорал матом в три этажа. И, в целом, по делу. С января отдел милиции жил без начальника, и Лихому приходилось исполнять его обязанности. Если в сыскном деле бывший кочегар, как он сам думал, за несколько лет кое-как разобрался, то в прочих милицейских делах до сих пор путался. Да и вообще, он до сих пор не понимал, как можно с урезанным штатом следить за порядком на огромной территории, которую зачем-то отдали в подчинение бывшему пристанционному посёлку. До отдалённых мест округа приходилось добираться иногда двое суток, естественно, никакие бандиты и прочие криминальные элементы не ждали их на месте, и творили свои тёмные делишки как хотели. Выручало ОГПУ, боровшееся с классово чуждыми элементами и преступлениями на железной дороге, но у окротдела по транспорту со штатами тоже было не ахти. Правильно было бы не идти на поводу у уполномоченного, и не посылать своих сотрудников, прежний начальник милиции именно так бы и поступил. Но Лихой дал слабину, послал агента Марочкина с единственной на весь округ ищейкой, и трёх милиционеров. В итоге, Марочкин лежал в больнице без сознания, одного милиционера убили, а собака сбежала. Самое время наступило стреляться. Лихой в очередной раз крутанул барабан, поднёс ствол к виску.

В дверь постучали. Он вздохнул, положил наган на стол, потёр виски ладонями.

— Да входи уже.

— Нашли, Панкрат Евграфыч, вычислили подлеца, вы не поверите, что оказалось.

— Ты загадками, Сидорчук, не говори, садись и рассказывай.

— Чего там рассказывать, — Сидорчук шлёпнулся на стул, — главарь-то бандитов, на которого машинист курьерского указал, у нас на железной дороге работал, стрелочником. Парамонов Лука Лукич, беспартийный, крестьянин, тысяча восемьсот…

— Сидорчук, — взмолился инспектор, — давай по делу.

— По делу, так по делу, — обиделся милиционер, — в общем, этот Парамонов работал здесь, на станции, а года два назад уволился. Подумал ещё, лицо знакомое, видел его где-то, так я фотографию показал наобум, по ней и узнали, говорят, неуживчивый был, да подворовывал по слухам. А вчерась объявился, и попросил машиниста Фоменко подвезти его и двух приятелей до дороги на Конопельку. Там-то они состав и остановили, чтобы, значит, курьерский в него врезался, а сами рядом сховались. Наставили на машиниста обрез, ну Фоменко и согласился.

— Зачем ему в Конопельку?

— Так живёт он там.

— А почему сразу машинист не сказал? Их же в кабине заперли, они всё видели, вчера допросили, а теперь, выходит, скрыли.

— Так не положено к себе сажать лишних, вот он и испугался. Ну а как я его прижал, сразу всё выложил, так я его за шкирку, и сюда, под замок. Я так думаю, Панкрат Евграфыч, Фоменко с ними не заодно, но они, бандюги, ему наобещали что-то, может, добычей поделиться, или денег дать. Не просто так он состав так остановил, будто по линеечке. Что скажете?

— Молодец ты, Сидорчук, — Лихой посмотрел на наган с грустью, — придётся тебя к нам перевести, в уголовный розыск, пиши заявление. А пока давай, пошли кого-нибудь в окротдел, скажи, нашлась ниточка, пусть сами решают, что делать. Про сволочь эту, которая нашего Марочкина пристрелил, ничего Фоменко не сказал?

— Никак нет, видел только, что тот к саням пробирался.

— К каким таким саням?

— Так бандиты поезд там не просто так остановили, они хотели пассажиров-то обобрать, а потом на санях улизнуть. Вот их и ждали там, только кто, машинист не знает. При нём имени не говорили.

— Выясним, если виноват, не отвертится. А этот Парамонов не только бандит, но ещё и дурак, мы бы его после разбоя враз вычислили, по саням-то. Ладно, разберёмся, мертвецы подождут, им спешить некуда, а вот контру эту найти поганую, дело чести, Витя. Он нашего товарища подстрелил, и чекисту шею свернул, словно походя, таких надо давить сразу, без пощады, не дожидаясь справедливого советского суда. Ну что ещё там, смотрю, аж пританцовываешь на стуле-то?

— Иностранец, которого по голове приложили, заговорил.

— Так он и вчера болтал.

— То на буржуйском языке, а сегодня по-нашему заговорил кое-как. Схватил меня за руку, вот как клещами, и бормотать начал, что знает этого, ну который сбежал, ещё с карельской войны. Я-то Марочкина проведать заходил, он до сих пор лежит, в сознание не приходит. Иду, значит, по коридору, слышу, вопят, заглянул в палату, а там этот тощий кашу нашу жрёт за обе щеки и возмущается. Увидал меня в форме, и выложил, так мол и так, познакомились в двадцать первом годе в финской Карелии, известный там злодей был и душегуб, кличка — Хися. А может фамилия такая. И что-то между ними неладное случилось, вроде как иностранец нашего беглеца ненавидит и боится, всё талдычит, убить его должен непременно. Пришлось санитаров звать, еле угомонили. А, да, ещё меня херр полискосаплер называл, видимо, по-ихнему милиционер так будет.

— Вот оно повернулось боком, — Лихой встал, поправил ремень, решил, что сегодня стреляться уже не будет, — схожу-ка я сам в ОГПУ, погутарю с ними, дело-то политическое вырисовывается, вдруг шпиона упустили, пусть они этого сумасшедшего сами допросят хорошенько. А ты со мной, там всё повторишь.

Травин был уверен, что его уже начали искать. Уголовными преступлениями на транспорте занимался Транспортный отдел (ТО) ОГПУ, во время перестрелки один из милиционеров был ранен, а может быть, даже убит. Наверняка к расследованию и милиция подключится, точнее, уголовный розыск, потому как искать его будут по деревням. Места тут глухие, да ещё температура на улице поднялась существенно, дней через десять-двенадцать дороги развезёт окончательно, добраться до нужного места станет гораздо сложнее. И не только ему, Сергею, но и тем, кто его ищет. Только у Травина этих десяти дней не было, максимум три-четыре, на край — шесть, иначе не успеть во Владивосток добраться.