— Нет, — тот покачал головой, — по своим делам едут. И что-то между ними неладно, в контрах они. Тот, что пониже, чекист, он попроще, умным себя считает, только мысли его как открытая книга. Видел, как он всё сделал, чтобы мы в город не послали? И под конец тоже наказал, мол, сами разбирайтесь, без посторонних. А почему?

— Не знаю, Пётр Лаврентич.

— Дурак, это вопрос риторический, то есть предназначенный для следующей реплики, дабы возбудить к ней интерес. Здоровяка он хотел с собой увезти незаметно, тот ему важнее, чем Поземская, Ираида и социальная справедливость. А ещё хотел, чтобы про это милиция не прознала.

— Так может и не чекист он вовсе?

— Нет, Гришка, чекист, тут по всему видно, и как он людей допрашивал — с наскоком, без жалости, и как сразу отделил важное от незначительного. Навидался я их за гражданскую да в первые революционные годы, ошибиться трудно, так что наш это человек, советский.

— Ну а второй?

— Тут посложнее имеется соображение, себе на уме этот Добровольский. Говорит, что бандиты в него пульнули, и вправду, рана в наличии, как я ковыряться в ней начал, не поморщился, значит, к боли привычный, это раз, — Гринченко-старший загнул палец, — смотри второе, в законе разбирается, статейку сразу выпалил, по памяти, и людей он спрашивал с умом, это третье. Не давил, а в самую душу, подлец, залезал, а засаду устроил, как только додумался. Такие люди спичками не торгуют, помяни моё слово, может сам бандит какой, а может и похуже чего. Ну да ладно, видели мы их в первый, и дай Господь, в последний раз. Да не лыбься ты, поминаю по привычке. Машка в подвале сидит?

— Сидит.

— Что говорит?

— В основном молчит, прощения у меня вымаливала, что такое с Иридой Михалной сотворила, но я бы её, подлюку, к стенке поставил без жалости.

— К стенке успеется ещё. Про воровство не брехала?

— Говорит, от отца узнала, Семёна Егорыча, по мелочи та брала, а деньги сестре передавала в Ново-Николаевск по большой надобности, из нужды.

— Слухи какие идут?

— Да пока талдычут, что Ираида Михайловна от пропащей любви скинулась, потому как Будкина не разлюбила, а Поземская, значит, из ревности его порешила. Про письмецо-то я молчок, понятие имею.

— Молодец, соображаешь, пусть пока так и думают. Ираида сама себя наказала, даже слишком.

— С учителкой чего делать, Пётр Лаврентич?

— Как она сейчас?

— Спит, словно младенец, даже завидно.

— Надо же, младенец, а ведь она Будкина ножом пырнула из личной вражды. Пусть по наущению, но без её собственной воли ничего бы не вышло. Вот и признание её, лично рукой написанное, имеется, — начальник артели достал бумажку из папки, похлопал по ней ладонью. — С Сазоновой их вместе посади, может чего новое расскажут, что весы правосудия качнёт, только помыслы у советского человека, Григорий, должны быть чисты, без этого в новую жизнь не войти. Если ты убийца, грабитель или обманщик, если вместо общего дела свои интересы блюдёшь, не по пути нам с людьми такими. Так что, вдруг Анна Ильинична сама решит на себя руки наложить, я горевать не стану, народу объясню, что к чему, ну а коли не захочет, передумает, то чужая она нам. В милицию отвезёшь, пусть окружной суд её судьбу решает.

Митя смотрел по сторонам, нащупывая в кармане пистолет, раньше, чем повозка минует поворот, действовать было опасно — мало ли кто из сельских активистов за ними следит. Только если в прошлый раз дорога была пустынной, то в этот день пользовалась популярностью — то и дело попадались встречные повозки и верховые, на глазах у всех Бейлин стрелять не решился. Ждать пришлось не меньше четверти часа, прежде чем показался поворот на Мамоново, где-то здесь валялись тела двух подручных вора из Кандагуловки. Дорога к этому времени очистилась, только впереди маячила попутная телега, и та постепенно от них отрывалась.

— До ветру бы сбегать, — сказал Митя.

Травин потянул вожжи, лошадь облегчённо всхрапнула, остановилась.

Бейлин подался вперёд, словно собираясь слезть с повозки, потянул руку из кармана. Убивать попутчика он пока не собирался, по крайней мере до того времени, как допросит, связать такого здоровяка Митя бы не смог, оставалось припугнуть — вжатый в спину ствол кого угодно сделает сговорчивым, а там уже в ход пойдёт нож, коленки подрезать, чтобы не сбежал, сухожилия на руках. И какой бы не был Сергей сильный и крупный, никуда он не денется.

Травин рисковал, Бейлин мог и выстрелить. Но ночью, вернувшись с допроса Сазоновой, чтобы пару часов поспать, молодой человек обнаружил, что в его комнате побывали гости — вещи лежали вроде и на своих местах, но не совсем, пиджак явно обшаривали, видимо, искали, не зашито ли чего в подкладку. Хорошо, что он спрятал книжку в поленнице, а бумажник, наоборот, оставил на видном месте. Такой интерес можно было объяснить простым любопытством, но Бейли и так вызывал слишком много подозрений, а когда сказал, что ему надо отдохнуть, и час отсутствовал — они только окрепли.

Когда они от Камышинки только отъезжали, тень отбрасывалась влево, но через три километра повозка повернула на прямой угол, и теперь солнце било им в спину. Любое движение попутчика Травин мог наблюдать, и всё равно, приходилось тратить много сил, чтобы не пропустить нападение. Он был уверен, что это случится в ближайшие полчаса — и бдительность Сергей успеет потерять, и подходящий момент наступит. Тут Митя сам ему помог, сначала взвёл курок, и только через пять минут на пустой дороге решил, что — пора.