Авелина беззвучно икнула, но всё ещё молчала, и я решил повторить:

— Шестьдесят рублей в месяц. Бутылка вина, которое ты принесла — это треть их дохода.

— Откуда ты это знаешь? — очень серьёзно, сдвинув брови, спросила девушка.

— Я вырос в одном из таких углов. Здесь, в Ишиме. И моя семья по-прежнему там живет, — я усмехнулся.

— Понятно… — посерьёзнев ещё немного, кивнула девушка. — И ты тоже жил на шестьдесят рублей?

— Моя семья жила на шестьдесят рублей! — поправил я. — Мать и пятеро детей. Нам ещё повезло: когда-то мать и отец купили себе дом. А многие в этих углах живут так, что у них даже дома нет. В лучшем случае, комната. Ты ведь такой жизни себе хотела, правильно я понял?

— Нет, такой, наверное, не хотела… — решила Авелина. — Но я вообще не знала, что такая жизнь бывает…

— А многие так живут уже пятое-шестое поколение, — усмехнулся я. — Ютятся в полуразвалившихся домах, мечтают выбраться из нищеты. А потом быт затягивает… Они перестают мечтать и выживают. Мечтать начинают их дети. А потом — внуки. Но мало кто в итоге вырывается…

— Они могут пойти служить, как ты… Рода богаты, потому что стоят на страже Руси… Так мне говорили… — последнее утверждение Авелина произнесла как-то совсем жалобно.

А я вдруг понял, что эта девочка ничего не знает про мир, в котором живёт. Она просто прячется от него с десяти лет. День за днём. И не понимает, чем вообще живут люди вокруг.

— У меня был друг. Его звали Егор. Мы ходили вместе в гимназию… Вместе мечтали выбиться в люди. А потом вместе попали на заставу первого ряда… — проговорил я.

— Он ещё служит? — с сочувствием в голосе спросила Авелина.

— Он умер в тот день, когда я стал двусердым, — жёстко ответил я и посмотрел в глаза девушке. — Его убил жнец. Разрезал бок, почти оторвал руку… А я добил жнеца, воткнув ему штык из хладного железа в голову… Егор истёк кровью. А вместе с ним погибла почти вся сотня на моей заставе. И ещё несколько застав поблизости почти вырезали. И только одна держалась… Знаешь, сколько родовитых, да и вообще двусердых, там было?

— Сколько? — тихо спросила Авелина.

— Один… На той самой заставе, которая держалась. Тысяча человек… Многие, как я и Егор, из глухих углов. Это мы встретили нашествие Тьмы. И мы своими трупами его проредили, чтобы где-то там на третьем ряду застав нашествие остановить Тьму, пусть и на время. Мы не были родовитыми и двусердыми. Но мы сражались… А вот богатства у нас не было. А у Егора и ещё тысяч таких, как он, уже и не будет. Они умерли… И на этом всё.

— Значит, там, где нас нет, хорошо, потому что мы просто думаем, что там хорошо, да? — сделала внезапный вывод девушка.

— Обычно так и есть… Везде бывает плохо, — я вздохнул. — Ты ведь раньше никогда не пила, да?

— Нет… Никогда, — снова беззвучно икнув, призналась Покровская. — Я вообще много чего не делала… Постоянно пряталась, постоянно училась… А ещё постоянно боялась. Боялась, что вот-вот до меня доберутся, и всё…

— Ты, сама по себе, им не нужна, — улыбнулся я. — Им нужно имущество. Просто вещи. Каждый из ребят там, на первом ряду, отдал бы всё, чтобы выжить. Если бы мог, конечно.

Взлетев в тёмное небо, первая ракета взорвалась шаром светящихся искр. За ней полетела вторая. Затем третья.

— С Новым годом! — поздравил я Покровскую.

— С Новым годом! — кивнула она. — Давай ещё выпьем, и я пойду, ладно?

— Ну кто я такой, чтобы тебя держать? — я с улыбкой вернулся к столу. — А выпить — пожалуйста. Но, пожалуйста, после этого бокала больше сегодня не пей. Иначе очень плохо с утра будет.

— Больше не буду… — Авелина уселась на стул. — Нет, завтра выпью… Чуть-чуть… На выступлении… Этих… Как их… «Степняков»?..

Мы выпили. А потом девушка ушла, оставив меня с вином в моём бокале, которое я честно и не очень быстро прикончил. В конце концов, имею я тоже право посидеть и поплакаться? Имею! Жаль, потенциальная «жилетка» спать пошла. Значит, снова придётся Феде и Андрею жаловаться на наши общие невзгоды.

Или Тёме, который, проводив Авелину до комнаты, устроился на стуле рядом.

Утро было оглушительно тихим. Город ещё спал после праздника. Те, кто гулял до самого утра, уже успели вернуться, а те, кто праздновал скромнее — ещё не проснулись. Испытав при мысли о них укол белой зависти, я сделал зарядку и выбрался на пробежку. Не хотелось, конечно, ужас как…

Но, благодаря опыту Андрея, я прекрасно знал: только дай себе поблажку — и заниматься будет всё труднее и труднее. А потом и вовсе забросишь спорт, с концами. Вот поэтому я и принуждал себя заниматься каждое утро, хотя бы символически.

После пробежки принял душ и спустился в столовую. У меня, конечно, не было надежды, что сегодня выдадут завтрак, но проверить-то стоило.

Оказалось, что завтрак будет. В пустой столовой виднелись несколько подносов, на которых лежали маленькие листики с фамилиями. На каждом подносе — три варёных яйца, хлеб с маслом и пара толстых кусков сыра. И всё это было накрыто прозрачными крышками, из-под которых тянуло холодком.

Я переключился на теневое зрение и даже не удивился, обнаружив плетения. Одной из составных частей была основа «замороз». Училище не пожалело теневого охлаждения на своих сотрудников и учащихся.