А вот ее подруга… Или — приятельница, точно не понял, как это сейчас и здесь называется. Компаньонка? Вот та — да! С той бы я… Тоже — очень ничего себе «рыжулька»! Чуть старше выглядит, чем Евгения, и типаж совсем другой…».

Рыжая, как уже было сказано, поплотнее телесно, не такая утонченная, как племянница хозяйки, но… Было в той даме, Софье Павловне, что-то, что заставляло корнета несколько теряться, забывая подчас, что хотел сказать. В первый момент, при знакомстве, Плещеев глянул мельком, улыбнулся, выразил словами какую-то банальность. Но потом посмотрел еще пару раз… Было в Софье что-то, что не сразу-то и выразишь словами. То ли во всей внешности, то ли… Выражение глаз, взгляды, жесты. Улыбчива, приветлива — дежурно! Но в глазах промелькивало что-то эдакое! Вспомнилась Плехову еще одна актриса из реальности, актриса уже пожилая, если не сказать — старая! Но видел ее в одном старом детском фильме Плехов давно, еще будучи подростком, и поразила она тогда пацана какой-то своей… блудливостью, что ли? Тогда-то была эта актриса — очень даже… Да-да… Напомнила Софья сновидцу Елену Санаеву в образе Лисы Алисы.

И все это так подействовало на Юрия Плещеева, что… Поневоле нет-нет, да возвращался взглядом он к рыжей чертовке. Хотя вроде бы и повода не давала, а вот — поди ж ты!

Дом старой графини был одноэтажный, но с мезонином. Добротный такой дом, основательный! Так и мелькали мысли вроде: «Сейчас таких уже не делают!». Под стать дому была и мебель, да и вся обстановка в целом. Комнаты, где проходил званый вечер, были расположены анфиладой. Первая, явно мужская комната, была определена под курительную. Вторая, проходная, под музыкальный салон: с пианино, диванчиками, столиками. В третьей комнате были расположены столы с закусками.

Плехов все никак не мог отделаться от мысли, что находится либо на костюмированном вечере, либо на тематическом мероприятии, организованном в каком-нибудь музее. Оттого поначалу был несколько скован, держал себя весьма сдержанно, даже — холодно. О чем и шепнул ему Ростовцев, проходя мимо с бокалом шампанского в руке. Но потом… то ли вино, выпитое корнетом, сделало свое дело, то ли общество вело себя «не напряжно», но, как будто выдохнув, Плещеев расслабился.

Общество, надо признать, собралось довольно разномастное. Здесь не было первых лиц города и гарнизона, но вот вторые — присутствовали. По крайней мере, с Веселовским корнету пришлось раскланяться. Мужская половина была в основном знакома Плещееву, пусть по большей части и шапочно: офицеры разных частей и штаба. Имелась, правда, незначительная, чиновничья прослойка. Дамы — разные. Совсем уж молодых видно не было, лишь одна невысокая, худенькая девушка, о которой ротмистр сразу предупредил корнета:

— К Лизоньке подкатывать даже не вздумай! Дочь барона и местного предводителя дворянства, но даже не в этом дело! Язва та еще — любит едко высмеивать господ офицеров. Умна, но… желчна не по годам. Поставит в дурацкую позицию, и попробуй потом изменить мнение общественности.

Чуть слышно ротмистр поцокал языком, поведя взглядом за племянницей хозяйки:

— Ах, Евгения Васильевна, Евгения Васильевна! Согласись — ну хороша же, да?

Плещеев, прикрывшись бокалом красного вина, угукнул.

— И ведь авансы вроде бы раздает, а вот — не дается! Не дается, хоть ты тресни! — вздохнул Ростовцев.

— Х-м-м… я даже и пробовать не собираюсь. Мне бы что попроще. А вы, ротмистр, как в том анекдоте: «Разрешите Вам впендюрить!».

Ротмистр поперхнулся, закашлялся:

— Ну, вы, батенька… Я все же сожалею, что в тот раз изрядно опьянел, когда вы эти гусарские анекдоты рассказывали.

В бане Плещеев, уже будучи под хмельком, позволил себе поделиться. Ротмистр ржал как стоялый жеребец, все порывался найти бумагу и записать, но — не записал, о чем сейчас и сожалел.

Ростовцев слегка шлепнул себя пальцами по лбу:

— Господа! — негромко обратился он к офицерам, — Помните, я рассказывал про анекдоты, которыми сыпал корнет в ба… В штабе, конечно же, когда мы собрались компанией после службы? Пойдемте-ка в курительную. Корнет! Попрошу проследовать за нами!

Дверь в курительную комнату прикрыли, вроде как — чтобы дымом не досаждать дамам.

— Ну же, корнет! Эти ваши, гусарские! — поторопил его в предвкушении ротмистр.

Немного растерянно Плещеев оглядел собравшихся здесь офицеров:

«Х-м-м… ротмистр этот! Там-то мы были теплой и тесной компанией, а здесь все же… коллектив количественно больше. И что позволительно в бане… Как бы здесь пошляком не прослыть! Начну с таких — более или менее безобидных!».

— Позвольте, господа, сначала я объяснюсь… Сергей Вадимович, как и в случае с моими песнями, несколько… преувеличивает. Ну да, смешные случаи, истории разные забавные, анекдоты… Но ведь у каждого есть свой собственный ценз позволительного, не так ли?

Малознакомый ему майор с трубкой в одной руке и с бокалом коньяка — в другой, усмехнулся:

— Вы, корнет, не робейте! Здесь юношей, кроме вас, конечно, нет. Потому народ все более тертый, и от крепкого словца в обморок не падает.

— Ну, хорошо, господа! Есть среди гусар, как, впрочем, и в любом другом полку, не так ли? Некий собирательный образ человека простецкого, дружелюбного, озорного, быть может, и крайне, просто — очень! Любящего дам…

Кто-то из офицеров хмыкнул:

— Ну, знаете ли… Здесь практически все под такое определение подпадают.

— Так вот, господа… Назовем его — поручик Ржевский!