— Двести тысяч, — прошипел Голос №4, швырнув на стол фотографию Морозова. На снимке он стоял на пирсе, обнимая за талии двух красоток. — И это теперь стартовая цена.

— Смешно, — Голос №7, женский, с хрипотцой курильщицы, ткнул ножом в фото. — Все наёмники провалились. По словам последних очевидцев он разделался с ними голыми руками. Думаете, следующие убийцы будут лучше?

В углу заскрипела дверь. Вошёл курьер — тощий подросток с перебинтованной рукой. Швырнул на стол газету. На первой полосе: «ТАИНСТВЕННЫЙ ХУДОЖНИК ПРЕВРАТИЛ ГЕТТО СЕВАСТОПОЛЯ В ГАЛЕРЕЮ!». Фото прекрасного дракона занимало полстраницы.

— Его уже называют «художником», — пробормотал Второй, листая газету. — Он будто бы насмехается над нами, наслаждаясь своей никчемной жизнью!

— Пока он может себе это позволить, — встрял четвертый номер. — Видели, что он сделал с Медведем? Тот теперь чуть ли в штаны не мочится при его имени.

В тишине зазвенел смех Третьего — холодный, как лед в январе.

— Просто нужно поднять ставку до полумиллиона. Пусть за ним охотятся не только наёмники, но и отчаявшиеся романтики. — Он бросил в центр стола медальон с изображением волка. — И надо бы распустить слух о том, что в этих своих художествах он решил оскорбить весь преступный мир. Уголовники сами захотят его порешить. Предложите такой вариант заказчикам.

Курьер, всё ещё дрожа, протянул ещё один лист — скриншоты из соцсетей. Хештег «Любовные артефакты Морозова — просто пушка!» уже триндел во всех поисковиках. В самых крутых сообществах вирусились комментарии: «Это магия!», «Он спасает город от серости!», «Где продают такие баллончики?!».

— Идиоты, — проворчала Седьмая. — Восхищаются тем, кто через неделю будет гнить в канаве.

— Не важно, — Четвертый поднялся, его тень упёрлась в потолок. — Чем выше его слава, тем дороже падение. А мы продадим его голову втридорога, когда её принесут. На кону наша репутация.

После этих слов они растворились, как дым. На столе остались монеты, распечатки и одинокая газета с самодовольной ухмылкой Морозова на первой странице.

Проснулся я от того, что Плюм устроил на моей груди бой подушками с собственным хвостом. Его магическая шёрстка отсвечивала в лучах утреннего солнца, пробивавшихся сквозь щели ставней.

— Слезай, меховой паразит, — буркнул я, выдергивая из его пасти клочья простыни.

Питомец фыркнул, прыгнул на комод и принялся вылизывать лапу, будто демонстрируя, насколько ему плевать на мой режим. Внизу уже пахло жареным беконом и корицей — Настасья, видимо, догадалась, что после вчерашних битв мне требуется калорийная реабилитация.

Спустившись в столовую, застал картину: на дубовом столе дымилась тарелка яичницы с трюфелями, а рядом — круассаны, такие воздушные, что готовы были уплыть в небо. Настасья, закатав рукава, колдовала над сковородкой.

— Съешьте всё, — бросила она, не оборачиваясь. — А то опять полезете в драку или спасать кого-нибудь натощак, а это нехорошо.

— Согласен. Сытым я дерусь и спасаю гораздо лучше. — улыбнулся я и схватил вилку со стола, шутливо делая выпады в сторону кухарки.

Девушка повернулась ко мне со сковородкой, в которой шкварчало масло, и бросила в мою сторону угрожающий взгляд. Выглядело небезопасно. Я скромно сел за стол и принялся использовать вилку по прямому назначению, то и дело осыпая повара комплиментами.

Закончив с трапезой, я вышел на крыльцо, потягивая кофе. Воздух пах свежеспиленной сосной и известкой — рабочие вовсю орудовали у восточного крыла. Особняк потихоньку обрастал колоннами, но пока напоминал больше зубастого великана, у которого вырвали половину клыков.

Рёв двигателей заглушил стук молотков. Из-за ворот выползли три лимузина — чёрные, словно гробы на колёсах. На дверцах красовались гербы: вздыбленный единорог Ефремовых и скрещенные ятаганы Орловых. Машины замерли у ворот, подняв облако пыли.

Из первой вышел гвардеец в белом мундире, расшитом золотыми нитями. Лицо — будто высеченное из мрамора, глаза — две пули. За ним двое подчинённых несли ларец из черного дерева с инкрустацией в виде спиралей времени — явно работа столичных мастеров.

— Барон Морозов, — гвардеец склонил голову ровно настолько, чтобы не уронить честь мундира. — Князь Ефремов и граф Орлов выражают признательность за спасение их дочерей.

Ларец открылся с глухим щелчком. Внутри, на бархатной подушке, лежал кинжал с клинком из синего льда. Рядом — слитки золота с клеймом Имперского монетного двора и… коробка конфет «Вишня в коньяке». Видимо, чтобы подчеркнуть, что даже благодарность аристократов должна быть сбалансированной.

— И письменная благодарность, — гвардеец протянул конверт, запечатанный воском с оттиском единорога. Аромат жасмина и чего-то металлического витал над бумагой.

— Передайте, что тронут до глубины души, — сказал я, пряча конфеты в карман. Плюм тут же сунул туда морду, выуживая вишнёвую начинку.

Гвардейцы отсалютовали и растворились в лимузинах. Кортеж тронулся, оставив на дороге следы шин, похожие на вопросительные знаки.

— Щедрость аристократов — как погода в Арктике: ослепляет блеском, но за ним — мороз, — пробормотал я, разглядывая кинжал.