— Ладно, слышал, Грэг? — сказал захлебывающемуся в рыданиях мальчику, цепляющемуся за мою рубашку, и осторожно поднял его.

Он вскрикнул и уткнулся лицом мне в грудь. Сломанная нога безжизненно свисала и причиняла ему адскую боль, но о том, чтобы зафиксировать ее не могло быть и речи. Нужно было просто как можно скорее оказаться на улице. Мне дурно стало, когда подумал о том, что на него мог свалиться прогнивший сеновал. Чудом было, что он не оказался в ловушке под прогнившими досками и заплесневелым сеном.

— Прости, мне так жаль, — бормотал Грэг, не переставая. от его слез у меня промокла рубашка.

— Тише, все в порядке. И с тобой тоже все будет в порядке, — я посмотрел на скрипящий потолок, с которого сыпалась пыль, сено и опилки и ускорился. Хотелось поскорее выбраться, но вместе с тем было страшно, что одно неверное движение — и крыша рухнет нам на головы.

— Моя нога… Она так сильно болит, — икнул мальчик, и меня захлестнуло желание защитить этого мальчика, который с удивительным упорством находит приключения на свою задницу на ровном месте, от всех неприятностей.

— Я держу тебя. Мадам Брайт все еще у нас, она мигом тебя вылечит, — пытался заболтать его, вынося через сломанную дверь туда, где нас ждала Рита с фонарем.

Ее брови были жалобно сведены, она протянула руку, чтобы провести по растрепанным волосам Грэга, как будто ей нужно было физическое подтверждение, что он здесь и в относительном порядке.

Я мог ее понять.

— Тяни, — послышался голос Ноя. Он пытался вытолкать через узкий проем Тома, а Мило тянул его спереди.

Этот поросенок был крупнее, его бока застряли в проеме, но объединенные усилия братьев заставили его выскочить, как пробку.

Следом за ним из сарая выбежал Ной, и в ту же секунду постройка просто сложилась, как гладильная доска.

Когда мы все, включая поросят, оказались в безопасности, страх, который захватил меня с тех пор, когда я впервые услышал беспомощный крик Грэга, немного отпустил. Наступило облегчение, но появились вопросы. Если бы наш конюх находился в сарае, когда тот рухнул, он бы наверняка погиб.

Пыль на улице улеглась, паника — тоже, и на смену эмоциональной оглушенности пришла яркая вспышка гнева. Я стиснул зубы и усадил мальчика на пенек, чтобы осмотреть на наличие других травм.

— О чем ты только думал, когда полез туда? Мило же сказал, не соваться туда ни при каких обстоятельствах! — я не мог не отчитать бестолкового мальчишку, беззвучные слезы снова потекли по его бледным щекам.

— Я… кое-что оставил на сеновале, — сказал Грэг, покаянно опустив голову и уставившись на свои узловатые колени. — Хотел забрать это до того, как вы снесете сарай.

— Что там могло быть такого важного, что ради этого стоило рисковать жизнью? — потребовал ответа, стараясь не повышать голос, но сдержаться было сложно. Я так остро реагировал, потому что мне было не все равно на то, что с ним может случиться.

Облегчение, что все закончилось относительно благополучно, уже наступило, но тошнотворный, темный и острый, как бритва, страх все еще не отпускал. В голову одна за одной лезли мысли «а что если».

И главной была — а что если бы я не успел?

— Ну? — рявкнул нетерпеливо, и та часть меня, которая не кипела от гнева, почувствовала себя виноватой, когда и без того перепуганный мальчик вздрогнул от моего тона.

Грэг опустил голову еще ниже и стал копаться в карманах в поисках чего-то, что оценивал наравне с собственной жизнью. Я же стоял и хмуро смотрел на него сверху вниз, скрестив руки на груди.

— Не хотел, чтобы это потерялось, — пробормотал он, протягивая мне крошечную фигурку пегаса, надетую на кожаный шнурок. — Хотел, чтобы у тебя было что-то, что будет напоминать о победе в скачках, так что…

Грэг оборвался на полуслове, продолжая отводить взгляд, он поднял резной клон выше.

У меня сердце разрывалось от его угнетенного состояния. Как будто он ожидал отказа, но все равно предлагал свое подношение. И делал это так серьезно, словно протягивал собственное сердце на блюде. Гнев отхлынул, как вода во время отлива. Я опустился рядом с ним на колени, чтобы не возвышаться над мальчиком, все-таки это дополнительное давление, а давить мне больше не хотелось.

Это обиженное выражение, как будто парень полностью ожидал отказа, но все равно протянул свое подношение, как будто это было его сердце на блюде, было тем, что заставило гнев отхлынуть от меня, как вода, и я снова опустилась на колени до его уровня, чтобы не возвышаться над ним.

— Ты купил это для меня? — спросил как можно мягче и взял у него фигурку.

— Нет, сделал сам, — он робко посмотрел мне в глаза, на лице все еще блестели слезы.

Мои брови поползли вверх, я снова посмотрел на кулон, обращая внимание на детали. Разглядев его поближе, можно было заметить, что такие тонкие штрихи, как развевающаяся грива, расправленные крылья, согнутые ноги, да еще и в таком крошечном масштабе, могли быть вырезаны только очень умелым и талантливым человеком. Это впечатляло.