— В конце концов, люди Скотта — это не опытные конспираторы, хотя они и участвуют в тайном заговоре. Это дилетанты. — Он чиркнул спичкой и зажег трубку. — Слава богу хоть за эту маленькую милость. Должно быть, мы застигли их врасплох и им приходится импровизировать.

— Мы тоже импровизируем. — Это опять подал голос Тодд. — И как раз сейчас, господин президент.

— Да, пожалуй, — неохотно согласился Лимен, — но откладывать больше нельзя.

— Правильно, — подтвердил Тодд.

Кейси уловил в его тоне самодовольство.

— Теперь я хочу обсудить план действий, — продолжал Лимен, — с тем чтобы приступить к его осуществлению сегодня же вечером. Но необходимо тщательнейшим образом обдумать каждый шаг и рассмотреть все возможные последствия любого нашего хода. Я убежден, что один ложный шаг может погубить все дело. Должен сказать, что я серьезно сомневаюсь в успехе, какие бы меры мы ни предприняли.

— Черт возьми, господин президент, но это не способ… — начал было Тодд, но вдруг зазвонил телефон. Лимен взял трубку и тут же ответил:

— Да, давайте его. — Обернувшись к присутствующим, он объяснил: — Это Барни Рутковский из Колорадо-Спрингс.

Генерал Бернард Рутковский, легкомысленно сдвинув набок фуражку, шагал по туннелю. Его коротенькое, полное тело раскачивалось на ходу, круглые щеки разгорелись от ходьбы. Начищенные до блеска пуговицы и серебряная мишура на козырьке сверкали в ярком свете подвешенных к потолку ламп.

Было 1:30 по вашингтонскому времени, следовательно, 10:30 утра по местному колорадскому. Но здесь, в туннеле, на полмили врезавшемся в толщу горы Чейен, можно было с тем же успехом сказать, что теперь полночь. Генерал Рутковский совершал свой ежедневный визит в оперативный центр объединенного командования противовоздушной обороны североамериканского континента. В качестве командующего Рутковский не пропускал ни одного дня, чтобы не проверить работу центра — сердца противовоздушной обороны страны, но старался каждый раз менять время своих посещений, чтобы держать личный состав в постоянной готовности.

Сегодня он проехал полмили от входа по извилистому главному туннелю, широкому, как шоссе, который вел к основному поперечному туннелю. Здесь он выскочил из «джипа» и остальной путь до трехэтажного стального блокгауза, где помещался оперативный центр, проделал пешком.

Он вошел в здание центра, и часовой у входа четко отдал честь, так резко взмахнув рукой, что, казалось, послышался свист рассекаемого воздуха. Приветствуемый часовыми, Рутковский быстро шел к длинному, похожему на театральный зал двухъярусному помещению, где человек сорок постоянно следили за движением каждой ракеты, спутника и самолета над территорией Северной Америки.

Генерал поднялся на балкон и занял место за укрепленным на кронштейнах столом, вокруг которого располагались циферблаты, телефоны, переключатели и кнопки. Дежурный контролер полковник Фрэнсис О'Мэлли вскочил со стула и замер по стойке «смирно».

— Вольно, Фрэнк, — сказал Рутковский. — Было что-нибудь серьезное сегодня?

О'Мэлли передал свой пост помощнику и опустился на стул рядом с генералом. Перед ними был огромный экран, на котором отображалось, все, что движется в воздухе над континентом. Электронная вычислительная машина, которую питали данными телеграф, телефон и телетайп с сотен аэропортов и военных баз, меняла знаки на экране через каждые несколько секунд.

— Ничего серьезного, сэр, — ответил О'Мэлли. — Недавно у нас тут была горячка, когда с базы Ванденберг выпустили пару больших ракет, даже не потрудившись предупредить нас о точном времени пуска. Прежде чем мы узнали, чертовы штуки уже вылетели из пусковых шахт.

— Это непростительно. Вы хоть дали там кое-кому по мозгам?

О'Мэлли усмехнулся:

— Не беспокойтесь, сэр. Дал. Думаю, что после моей нотации этому контролеру из Ванденберга небо показалось с овчинку.

Рутковскому нравился этот подтянутый молодой офицер. Первые выпускники военно-воздушной академии начинали выдвигаться на ответственные посты, и Рутковский оценивал их в общем гораздо выше, чем офицеров своего поколения, которых сначала учили в Вест-Пойнте, а потом уже переводили в авиацию. Эта молодежь, думал он, целиком принадлежит авиации. Их натаскивали с первых дней, когда они были еще бритоголовыми первокурсниками. В академии не щадили усилий, чтобы отсеять тех, кто впоследствии мог бы отказаться от военной карьеры. Курсантов гоняли и муштровали, пока у них не вырабатывался инстинкт механического послушания и не появлялось сознание ответственности, стремление проявить себя. Это были блестящие, подтянутые офицеры, любившие службу. Рутковский не мог требовать большего от офицеров авиации.

Майор, подменивший О'Мэлли на контрольном посту, обернулся и сделал знак головой. Полковник извинился, отошел к столу и, взяв протянутый майором клочок бумаги, отнес ее генералу.

— На этой неделе отмечаются какие-то помехи, сэр, — сказал он. — Я думал, удастся освободиться от них, но дело принимает серьезный оборот.

Рутковский взял из рук О'Мэлли бумажку с наклеенным на ней обрывком желтой телеграфной ленты.

— Что это все значит, Фрэнк? — спросил Рутковский.

— Об этом я как раз и хотел спросить вас сегодня, сэр. В среду вечером нас поставили в известность о перелете двенадцати транспортных самолетов с авиационной базы Поуп в Форт-Брэгге на аэродром Бигс-Филд, около Эль-Пасо. Но к месту назначения они не прибыли, а повернули на север и где-то приземлились. Мы видели их на экране радиолокатора еще минут десять после того, как они должны были сесть в Бигсе. Они исчезли с экрана где-то в пустыне Нью-Мексико.