Полковник замолчал, ожидая реакции Сталина. Новости были мягко говоря не утешительные. Триумф Блюхера с Манчжурией уже отошел на второй план и неизвестно, как товарищ Сталин отреагирует на такое заявление маршала. Иосиф Виссарионович молчал долго. Минут пять ходил вдоль стола туда обратно потягивая мундштук своей трубки.

— Товарищ Огнев, — внезапно в тишине раздался его голос. Я удивился, услышав свою фамилию, но встал со стула, ожидая, что скажет генсек дальше. — Вы были на восточном фронте. Озвучьте ваше мнение — прав ли товарищ маршал или он… ошибается?

Вот это вопросик!

— Кхм… товарищ Сталин, я хоть и был на восточном фронте, но это было месяц назад. Ситуация на любом фронте меняется стремительно, и что было возможно и целесообразно еще вчера, сегодня может быть уже пагубно или нанести вред. Тем более что ситуацию на острове Сахалин и прилегающих территориях я и вовсе не знаю. В связи с этим я не могу вам дать ответа, — закончил я речь.

— А если спрогнозировать, как потеря острова скажется на нашем фронте? — перефразировал свой вопрос товарищ Сталин.

— Если спрогнозировать… — протянул я. — Тогда участие тихоокеанского соединения можно вычеркивать на ближайшее время из планов. Японцы с американцами наверняка нарастят свое присутствие в наших водах, из-за чего и береговая линия будет потеряна. Нарастив свои силы, противник сможет ударить нам во фланг, отрезая войска, которые идут сейчас на юг для помощи китайским товарищам, и вернуть под свой контроль Манчжурию.

— Так ошибается ли товарищ маршал? — снова посмотрел на меня Сталин.

А я не понял, он что, хочет, чтобы я прямо это сказал? Для чего? Недоволен его действиями, но при этом озвучить это должен кто-то другой?

Совсем запутавшись, пытаясь разгадать логику Иосифа Виссарионовича, я все же ответил так, как думал.

— Полковник Уваров упомянул, что товарищ маршал не видит возможности и целесообразности освобождать остров на текущий момент. Это вполне может означать, что когда полковник убыл с фронта, такой момент вполне мог настать. Как это было во время моей проверки.

Кивнув, словно я только что «удачно сдал экзамен», Сталин повернулся в сторону Уварова.

— Утром пришла телеграмма — наши войска на восточном фронте выдвинулись в сторону острова Сахалин. В проливе Невельского идет бой, — тут он повернулся к остальным участникам совещания и выразительно посмотрел на каждого. — Одному мне кажется, что у товарища маршала слишком часто моменты для удара по врагу не совпадают со временем посещения представителей Ставки? Что думаете, товарищи?

Март 1938 года

Первая моя мысль после вопроса товарища Сталина была о том, что маршал Блюхер зря так явно старается «оттереть» от «своих» побед других людей. Вторая мысль была о том, что вдруг это совпадение? Но спустя секунду я ее отмел. Слишком уж быстро появился удачный момент для атаки у Блюхера, стоило представителю Ставки покинуть его штаб. Невольно закрадываются мысли не только о том, что маршал желает всю славу себе приписать, но и что-то скрывает. В чем его успех? Почему не хочет делиться удачными методами ведения войны? Ведь для того мы, представители, и ездим в командировки на «передок», чтобы в Ставку попадала самая свежая и актуальная информация самым кратчайшим путем и без искажений.

Вот и у товарища Сталина, очевидно, появились вопросы к Василию Константиновичу. Но по своей привычке он сначала спрашивает у других их мнение, когда у самого Иосифа Виссарионовича есть хоть какие-то сомнения, или нет желания брать единоличную ответственность за непопулярное решение.

Первым на прозвучавший вопрос Сталина вызвался ответить полковник Уваров.

— Считаю, что маршал Блюхер использует для ведения наступления тактики и нормы поведения, противоречащие уставу РККА. Чтобы не получить заслуженную кару, он дожидается убытия проверяющего, а в отношении подчиненных использует служебное положение, чтобы по-простому '«закрыть им рот».

— Кто считает также? — когда полковник сел, обвел всех взглядом Сталин.

Не дождавшись иного ответа, лишь пара человек подняли руку в знак согласия с мнением Уварова, главнокомандующий посмотрел на меня.

— А какое у вас мнение, товарищ Огнев?

На мне скрестились взгляды всех присутствующих, вызвав невольную дрожь. Встав, я оправил форму, которую стал носить даже здесь, когда являлся на совещания Ставки, а не только «на передке», и ответил.

— После общения с Василием Константиновичем у меня сложилось впечатление о нем, как о «дирижере». Он любит отдавать приказы, после чего строго следить за их выполнением и подправляет, когда считает, что ситуация требует его вмешательства. Человек довольно авторитарный, на фронте его уважают и побаиваются. Касательно его нежелания начинать активные боевые действия во время нахождения в штабе представителя Ставки… — я сделал глубокий вздох, как перед прыжком в воду. — Прошу отметить, что это лишь мое мнение. Считаю, что маршал Блюхер не хочет «делиться славой». Чтобы после успешного наступления не было ни у кого соблазна «приписать» себе победу, или «разделить ее» с ним. Насколько верно мое суждение — не берусь утверждать. Насчет нарушения устава, какое предположение высказал полковник Уваров, — я скосился на означенного полковника, — в нем есть смысл. Вот только, устав нарушают и на западном фронте. И причина банальна — текущий устав не соответствует этой войне. Следовать беспрекословно ему — очень часто терять бессмысленно красноармейцев, так и не достигнув результата. Потому нас и отправляют на фронт. Чтобы мы смогли увидеть, почему старый устав «не работает», и какие правки требуются, чтобы он «шел в ногу со временем» и стал опорой бойца и командира, а не гирями на их ногах.