Надо добивать эту дрянь, и нервы с криками тут не лучшие помощники.

Прохоров заметил мой жест, кое-как запихал свою ярость подальше и совсем другим тоном произнес:

— Если вы настроены на серьезный разговор, а не на петушиные бои, то вам лучше послушать мою жену. Поднимемся в офис и все обсудим.

— Еще как обсудим, — сквозь зубы прошипел мужик, вытирая руки носовым платком.

Я успела заметить сильные пальцы и натруженные ладони. Простой работяга, примчавшийся на помощь дочери и не имеющий ни малейшего понятия о том, какая она на самом деле, эта дочь.

Мне даже стало жалко и его, и взволнованную мать, которая так трепетно обнимала Оленьку.

Эх и непросто им придется.

— Тогда пройдемте, — я жестом пригласила их ко входу и сделала первый шаг, предусмотрительно стараясь держаться между взвинченным мужем и агрессором и его семейством.

Оленька с матерью тоже двинулись за нами. И когда в холле мы все остановились в ожидании лифта, я заметила, как на глазах белобрысой сияли слезки. Такая вся девочка-паинька, жертва и вообще аленький цветочек. Бедняжка, которую силой и обманом оприходовал коварный змей искуситель.

Когда лифт приехал, мы молча зашли внутрь, поднялись на нужный этаж и там прошли в зал переговоров.

Уже переступив через порог, Ольга выдала очередной перл:

— А она зачем здесь? — и кивок в мою сторону. — Я хочу, чтобы она ушла. Мне в ее присутствии страшно. Она будет меня ругать.

Ах, ты ж, тля пугливая.

И сразу слезки еще сильнее заблестели, нос покраснел.

Мать снова принялась ее утешать, а отец грозно сверкнул в меня сердитыми очами. Бедные родители очень беспокоились о своей драгоценной доченьке. Боялись, как бы злая жена не набросилась на их несчастную, использованную, жестоко обесчещенную девочку и не выдрала ей все белобрысые волосенки.

— Она останется, — жестко отреагировал Глеб, — у меня от жены секретов нет.

— Она здесь лишняя.

— Она моя семья. И я ничего не сбираюсь от нее скрывать.

— Как знаешь, — хмыкнул папаша, — тем хуже для тебя.

Хуже уже некуда, но они пока об этом не догадывались. Свято верили в обоснованность своих претензий и собирались требовать справедливости.

— Ну, пап! — воскликнула Оленька, на что получила твердое:

— Он прав. Они семья. Жена имеет право знать, чем занимается муж, когда остается предоставлен самому себе.

— Но мне стыдно! — захныкала она. — Я не могу… Она на меня так смотрит…

Я аж подавилась. Стыдно? Да она даже не знает, как это слово правильно пишется! А уж по поводу того, как я смотрю – пусть скажет спасибо, что взглядом нельзя убивать.

— Тебе нечего стыдиться! — припечатал ее отец, а мать тут же обняла за плечи:

— Не переживай, ты теперь не одна. Мы с тобой. Не бойся.

Ольга заплакала. Очень натурально. Но скорее всего не от страха и стыда, как думали ее родители, а от злости. Дешевая манипуляция от дешевой сучки.

Я поймала еще один возмущенный родительский взгляд, но никак не отреагировала. Вместо этого расстегнула пальто, и все увидели мой хорошо беременный живот. Мать охнула, прижав руку к сердцу, а батя стиснул челюсти так, что мне показалось, будто слышу треск крошащихся зубов.

Пофиг. Я жена. Имею право.

Повесив пальто на стоячую вешалку, я вышла в приемную. Набрала помощницу, чтобы та принесла заветную папку из моего кабинета. И пока ее ждала, достала из холодильника кусок льда, замотала его в салфетку и принесла мужу.

— Приложи, — кивнула на наливающуюся скулу.

Второй кусок молча протянула Ольгиному отцу.

— Не надо мне вашего льда! — прогремел он, хотя выглядел хуже Прохорова.

— Васенька, пожалуйста, — дрожащим голосом попросила его жена, — тебе же больно.

— Лена, хватит!

Пфф, да разве это больно? Больно – это когда наглая девка приходит права качать, говорит, что спит с твоим мужем и требует, чтобы ты забрала детей и уступила место, потому что ей нужнее. Больно, это когда у твоего ребенка истерика и ненависть в глазах по отношению к отцу, потому что какие-то ушлые курицы прислали липовые фотографии нецензурного содержания. Больно, когда думаешь, что тебя предали, и пятнадцать лет хорошего брака улетели коту под хвост. А разбитый нос – это так, фигня собачья. Как говорится, настоящих мужчин шрамы украшают.

Он все-таки послушал жену, забрал лед и приложил к разбитому носу.

Глядя на то, как взволнованно она гладит его по руке, я чувствовала, как неприятно щемит внутри. Почему-то, несмотря на чудовищное знакомство, я вдруг поняла, что люди они неплохие. Семью берегут, дочь защищают, как могут.

Я тоже собиралась защищать свою семью, и было очень сложно держать невозмутимую физиономию, когда душу распирало от желания наброситься и вывалить на них все, что кипело, все, что я думала об их ненаглядной доченьке.