— А я и не боюсь! — соврал малец. И кинулся в толпу. Удрал бы, если бы Бурый его за шкирку не поймал.

— Не так шустро, — сказал он, приподнимая мальца. — Мы тебе добра хотим. Потеряешься — пропадешь, а старому за тобой не поспеть.

Малец глянул на Бурого… И поверил. Протянул лапку.

Двор у корабельного мастера не бедный оказался. Но в посаде. Близ пристани, меж двух корабельных сараев. Ворота настежь.

Во дворе — суета. Посреди — высокий костер, зажженный от небесного огня. Праздник!

Дедко прошел через двор (перед ним расступались) к крыльцу. Бурый с мальчишкой — за ним.

В доме вошедшие первым делом увидели длинный стол, накрытый по случаю праздника чистой скатертью. На ней — яства богатые и кувшины многочисленные. За столом — родичи. Во главе — дедушка. Седовласый, важный… И какой-то перекошенный.

— Добра дому сему! — Дедко легонько пристукнул посохом по дощатому полу.

— И тебе, прохожий человек, — Старец во главе стола глянул на Дедку без радости, даже недобро. Как гостя Дедку не приветил, угощения не предложил, только и спросил:

— Что внучок мой? Набедокурил?

Мальчишка испуганно шмыгнул за Бурого. Видать, суровый нрав у главы рода.

— Не он, — надменно уронил Дедко. — Ты нагадил. И ему. И всем своим отпрыскам.

Тут Бурый пригляделся и заметил у старца такую же мету, как у мальца. Только не крохотную, а здоровенную, расползшуюся по всему нутру.

И многие из мужей за столом тоже оказались мечены. Ну да, родовое ж проклятье.

— Что за пустомеля? Ты кто? — вскипел старец. — Как смеешь меня… в моем доме…

И закашлялся, затрясся…

— Смею! — грянул Дедко, поднимая посох. — Ибо покон забыт в доме сем! Гость в дом, радость в дом! А и не быть теперь тут радости!

Старец чаял возразить, но не смог. Вдруг изошел рвотой. Точно, проклят. Опаскудил стол праздничный. А ведь нынче это не просто стол трапезный. Нынче люди совместно с богами пищу вкушают. После такого все яства со стола — только свиньям, а стол — на дрова.

Родня ахнула дружно. Погубил праздничное застолье глава рода.

А блевотина-то непростая. Кровавая.

— Отпусти дитенка, Младший! — велел Дедко. — Быть дому сему впусте!

Бурый не послушался. Угадал: Дедко уходить не собирается. Ждет, когда упрашивать станут.

А они станут. После такого-то.

Не ошибся. Старец во главе продолжал корчиться, исходя кровавой желчью, а один из мужей уже подскочил к Бурому, ухватил за руку, которой тот держал ладошку мальца, выкрикнул:

— Что? Что с сынкой моим?!

О как! А на этом-то проклятия и нет. Как так?

Бурый настолько удивился, что упустил миг, когда вокруг засуетились. Старца уволокли куда-то, подоспели две девки с чашами и хлебами. Далее — по обычаю.

Мед был хорош. И губки у девки. А вот хлебушек пресноват.

Ну да не важно. Потому как их тут же за стол позвали.

Дедко принял как должное. Бурый подозревал: старый с самого начала, когда заметил мальчонку с порчей, ведал: будет им в Полоцке гостеприимный дом, где станут ведуну угождать-потакать. А ему и отдариться за добро будет чем. Проклятье-то на роду не смертное, и наложено не родным богом, а чужедальним. Так что снимет его хоть Стрибог, хоть Волох, да с охотой. А можно и Перуна попросить, ежели папка мальца и впрямь князю служит. Может оттого и нет на нем самом порчи, что Перун облегчил?

Оказалось, неправ Бурый. Не кровный родич Прочиц, взятый. И знак Перуна носит. Правда не на коже, на ремешке, но может потому и не перебежало проклятье. А вот всех сыновей того старца, что стол, «божью ладонь» заблевал, оно забрало. Остались только дочери. Остальная родня за столом — либо дальние, либо принятые. Прочиц — первый в ряду. А сын его — первый из кровных. Наследники.

А наследовать есть что. Двор богатый. Одних коней — два десятка. Да что кони… Три лодьи торговые у рода, холопов — полсотни, из которых половина Прочицу на верфи пособляет, умельцы то есть.

Богатый род. И Дедку уж так обхаживали и сяк. Бурому тоже перепало. И со стола и другого сладкого. Проснулся утром в теплом месте: по одну руку девка и по другую. Как оказались, не помнил. Но тоже не упустил. Облегчился, напился водицы, разбудил подруженек и порадовались.

А потом опять за стол. А вечером — на гулянье. Дедко пропал куда-то, но Бурый не опечалился. Без Дедки веселее.

И было весело. Бурый забыл, что он не человек, а ведун. Катался со всеми с горки на лед замерзшей Двины, швырялся снежками, плясал-кружился с парнями из киевского каравана, шедшего в Новгород, но не успевшего до праздника и свернувшего сюда, в Полоцк. Встречать Солнцеворот в лесу, где нет ни небесного огня, ни сильных жрецов, ни очерченного людьми и обозначенного стенами земного града — дело опасное.