— Ну… Кому не по нраву, может охотой промышлять, — предположил Бурый.

— Так то да, охотой — веселее, — согласился Дедко. — Но там другие страхи. Там удача нужна. И опаски там свои. Не задобришь лешего, закружит да в топь заведет. Болотнику в подарок. А он того кикиморам отдаст. Сам знаешь, каки в болоте кикиморы. С теми, что по амбарам озоруют да с домашней нелюдью дерутся, даже и не сравнишь. Таки твари: овинника в клочки порвут и всю скотину сгубят.

Бурый кивнул. Он знал. И с болотником у него тоже не ладилось. Как раз из-за такой кикиморы…

Прошлой осенью сие случилось. Послал его Дедко травку одну взять. Травка простая, да только брать ее не всегда и не везде можно, а только чтобы рядом непременно болотная бочага была. Тогда в травке должная сила и будет. И брать следует непременно до первого света, потому что от света та сила уйдет. До света, но незадолго до него, поелику чем сильней она тьмой болотной напитается, тем гуще выйдет из нее снадобье.

Место Дедко указал. Бывали уже там. Путь неблизкий, но за полдня добежать — пустяк. Бурый, однако, отправился уже к ночи. Без опаски. Кто его в своем лесу тронет? Мишка ему свой, волки — Дедковы. Разве кабан какой сдуру, есть Бурый на него наступит. Только ведь не наступит. Ну и нелюдь лесная тоже его замать не рискнет. С кем сам не управится, того Дедко, случись что, после отыщет, из шкурки вытряхнет и голышом на солнышко выложит. А шкурку на стену повесит и заговорит, чтобы после через нее из духа глупого силу тянуть, пока весь не истает.

Так думал Бурый, потому что привык быть при ведуне. Забыл, что сам еще не ведает, а только учится. Вот и не ведал, что ждет.

Поспел затемно. Травку сыскал в неудобном месте. Зато сильном: меж двух бочажин. И тропка к ней непростая. Вроде от края и близко, шагов двадцать, зато кочек мало и все ненадежные. Время позволяло, так что рисковать зазря Бурый не стал. Вырезал слегу, заговорил на легкость и прочность и пошел, не поспешая.

Как и ожидал, травка оказалась сильная. Такой для зелья раза в три меньше надо. И силу такое снадобье будет держать не седмицу, а полный месяц. Рвать траву полагалось голыми руками, с приговором: виноватясь, что забираешь. Будь тут не болото, а лес, довольно было бы лешему подарок поднесть, но с болотником не так. С ними по-хорошему нельзя. Ненависти в них много. Не задарить. Но и сил у них поменьше, чем у полевых да леших. Как раз потому, что не дарят их.

Травка собиралась, поясной кошель толстел, Бурый успокаивался. Считай, закончил уже… И едва не оплошал.

Выручил волчок.

Как оказалось: Дедко предчуял недоброе, ведун же, и отправил за Бурым пригляд.

Волчок взвизгнул, Бурый встрепенулся, поднял голову… И на полпяди только разминулся с когтистой лапой, метившей в шею.

Кикимора болотная. Невеликая тварь с россомаху размером. Но не в размере дело, а в том, что быстрая и лютая. Когти рысьи, зубы волчьи…

Ну может и поменьше, если с тем сравнить, что с берега на нее рычал. Только не сунется серый в топь.

Да и не надо.

Он же Бурый!

Как зверя удержал, и сам не понял. Видать, оберег кто. Зверь бы тут, в топи, и сгинул. Утоп.

Удержался. Только рявкнул.

От рявка того кикимора шарахнулась: трусливы они. Бурый же подхватился на ноги, слегу взял половчее и когда тварь снова бросилась, вдарил с двух рук, всей силой.

Отбросил. Кикимора плюхнулась в топь, но, ясное дело, не утопла. Кто утоп, вдругорядь утопнуть не может. Но пока выбиралась, Бурый успел на твердое отбежать и теперь ждал: пойдет к нему иль нет? На сухое-то.

Пошла. Даже оборотиться не поленилась. В красну девицу в мокром сарафане. Ой, хороша! Грудка торчком, сосочки — как два грибочка малых ткань топорщат. Добрый морок. Сильна кикимора. Но глупа.

Бурый слегу положил, руки раскинул: приди ко мне, девица.

«Девица» и сунулась. На берег, где силенок у нее впятеро меньше. Пришла. На нож, который силу пьет. И на тот, который жизнь вымает.

Жизни в кикиморе не было, нежить же, но острое железо никто не любит. Если вскрыть им шею от одного острого уха до другого. Сила из кикиморы ушла и нож срубил гнилую голову не хуже топора. Покатилась голова, зубищами щелкая, к болоту, но не докатилась. Волчок раньше успел: метнулся, ухватил и только ошметки в стороны разлетелись. Есть у серых особая сила: против нежити. Не зря Дедко Волчьим Пастырем стал.

Вот только не ушла навьина сила к Госпоже. Вся Бурому досталась. По справедливости.

А болотник тогда так и не показался.

Но обиду затаил.

Да и пускай. У него этих обид, что у паршивого лиса — блох. Его же самого и жрут.

… — Праздники для людей — это время вкусить то, чего у них нет, — продолжал между тем Дедко.

— А чего у них нет? — спросил Бурый, уйдя в прошлое, забыл, о чем они говорили.

— Свободы у них нет! — сердито сказал Дедко. — Забыл, о чем речь моя? А свобода нужна. Без нее жизнь не жизнь, а тоска смертная. Радость-свобода всем нужна. Даже корова иной раз по лужку скачет-пляшет. Вот и праздник для людей — для пляски. Чего весь год желал да нельзя, то в праздник можно. Хоть подраться всласть, хоть с чужой бабой возлечь, если той тоже охота. Напиться без меры, наесться до отвала, не думая, что завтра пусто будет. Сам князь с дружиной в праздник спляшут, богам на радость, людям на потеху. Деды старые в снежки станут играть, как детишки, женки мужние распустехами хороводы закружат… В праздник людям все можно! — Дедко аж прижмурился, предвкушая.

— Всем можно? И мне? — с надеждой спросил Бурый.

Дедко перестал жмуриться, глянул строго:

— Тебе — нет.

— Почему ж нет? — не удержался Бурый.

— Так ты и сам, считай, нелюдь! — сообщил Дедко и захихикал.

— Шутки твои… — пробормотал Бурый.

Хотя не был до конца уверен, что ведун шутит.

— Мои, — согласился Дедко. — Они, когда уйду, и твоими станут. Потому то пред тем я шутить перестану.

— Что ж тогда переменится? Ты ведь и нынче близ смерти ходишь. Иль собой быть перестанешь?