— Г-хкде… — прохрипел он, закашлялся, рвота хлынула изо рта… Вниз, на траву, потому что неизвестный успел подхватить Бурого, перевернуть и наклонить.

Значит, муж. Женщине так ловко не управиться.

— Пей, — в зубы Бурого толкнулась миска.

Вода.

Бурый пил и пил, пока вода не кончилась.

В глазах отчасти прояснилось. Он увидел траву и на ней собственную рвоту… Судорожно вздохнул…

«Дедко!»

Бурый попытался встать. Слишком резко. Мир качнулся, опрокидываясь…

Если бы не незнакомец, Бурый ткнулся бы в собственную рвоту.

— Сесть… — прохрипел он. — Помоги мне сесть.

— Как скажешь.

Бурого крепко взяли за плечи и усадили на траву.

Ох ты…

— Забыл меня, что ли?

— Еще бы мне тебя не помнить, Рода! — Бурый не падал только потому, что женщина крепко держала его за шею.

— Ну и воняет от тебя, Младший, — воительница сморщила носик.

— Дедко… Мой пестун, где он?

— Не могу тебя порадовать, — Рода вздохнула.

— Он… мертв?

— Да. Холоден, как снег зимой. Он и еще один… Не человек.

Дедко тоже не человек, хотел добавить Бурый… Ну да с кем сравнивать.

— И этот… Что он?

— Дохлый, — Рода покачала головой. — Но…

— Что?

— Волки его погрызли. А жрать не стали, — она снова покачала головой. — Волки… Они ж все сметают, любую мертвечину… А его не стали.

— Нечисть даже лютые не жрут. Главное, сдох. Погоди… Я должен посмотреть. Далеко отсель?

— Рядом. Я помогу.

— Погоди. Дай… Накинуть что-нибудь… Холодно.

— Да тебя прям колотит, Младший.

— Уже нет.

— Как нет? Я же вижу!

— Я не Младший. Больше нет.

— А, ты об этом. И как тебя теперь звать-величать?

— Ведуном зови. Пока. Веди меня к этому… Дедко… Пестун мой там же?

— Там. Его волки не тронули. Целехонек. Только в крови весь и мертвый, — Рода развязала шнур плаща, накинула на плечи Бурого, предложила: — Может, полежишь еще?

Бурый мотнул головой и поморщился: виски пронзила боль.

— Надо глянуть, — пробормотал он. — Надо.

Нечисть же. Вдруг не подох?

— Ну пойдем, коли невтерпеж, — согласилась воительница.

Ноги слушались плохо. Бурый почти висел на Роде. Хорошо, идти далеко не пришлось.

Да, Рода не ошиблась. Дедко мертв. Лежит навзничь, раскинув руки. Лицо попорчено кровавыми вмятинами от пальцев нечисти. Огроменная лужа крови вокруг. Кровью он и истек. У Бурого задрожали губы.

«Дедко… Как же так? Я тебя не уберег, выходит?.»

Бурый сжал кулаки, задышал медленно. Не время сейчас оплакивать наставника. Вернуть самообладание, собраться…

Истек кровью… Ведун! А если не в крови дело? Если это нечисть?

Одержанный порождением тьмы бывший пестун Дедки лежал в пяти шагах от своего ученика.

Волки добре потрудились. Ноги обгрызли до костей, а кости рук вовсе перегрызли напрочь — кисти валялись отдельно. Глотку тож вырвали: в черной ране виделся расколотый позвонок. Да, звери Морены потрудились знатно. Бурый помнил, как крепко было тело нечисти и как неохотно входил в него нож.

Серые и череп пытались прогрызть. Шапку потрепали, попортили серебряный венец, подрали кожу на голове, свисавшую теперь лоскутами.

А вот сам череп прокусить не сумели.

А лицо и вовсе не тронули: залитые сплошной чернотой глаза глядели на Бурого.

И в них плескалась сила!

Проклятый не ушел!

Он был здесь.

Он ждал.

Бурый замер. Вспомнил, как высасывала его злая необоримая сила. С какой легкостью она обратала даже того, кто внутри.

Показалось вдруг: сейчас вылетит из погрызенной плоти сизый жгут, пронзит, оплетет…

Бурый попятился.

Он не готов.

Он слишком слаб, чтобы схватиться с нечистью еще раз. Один на один. Без Дедки. Верная же гибель. Силы осталось — чуть. Нечисть проглотит его, как серый — мышонка.

— Что? — напряженно спросила Рода.

Тоже почувствовала недоброе.

— Он не сдох.

Слова выходили трудно.

— И мне с ним не совладать.

— Тогда давай я, — Воительница потянула меч из ножен.

— Нет! — Бурый изо всех оставшихся сил вцепился ей в руку. — Не подходи к нему! Нельзя!

— Как скажешь, — охотно согласилась Рада.

Страха она не знала. Но это не страх. Это — жуть.

— А что тогда? — спросила воительница. — Может сжечь его?

Бурый задумался. Может… Нет, не может. Ныне нечисть привязан к останкам. А если сжечь, освободится. И за Кромку он не утечет. Нет посмертия для такого. Значит что? Значит, освободившись, он попытается одержать Бурого. Или Роду.