В эти же сутки к лагерю пришел и израненный Маньяк, хотя мы его уже похоронили. Ему досталось крепко, медведю всё же удалось поймать шустрого пса и как следует его помять. Рассеченный когтями бок, истерзанная клыками холка, сильные ушибы… Маньяк бился достойно, о чем говорили полученные медведем укусы, и всё же смог спастись. Радость от возвращения любимой собаки немного скрасило моё мрачное настроение, но ненадолго…

Потом был долгий и мучительный путь назад. Льюис был плох, началось воспаление. Нам пришлось ещё дважды устраивать дневки, и чистить его раны. Когда же нам наконец-то удалось добраться до зимовья, все члены похода, даже Мэйсон, на чьи плечи свалилась вся хозяйственная и самая тяжелая работа, был на грани. Но и тут мне не удалось сразу отдохнуть.

Льюис умирал. В походе, при свете керосиновой лампы, в ограниченном пространстве, мне так и не удавалось справится с заражением. У нас оставалась последняя попытка спасти штурмана — провести новую операцию уже в относительно стерильных условиях.

Учась на ветеринара, я никогда не предполагал, что моими пациентами когда-то станут люди. Это совсем другая ответственности и риск, но кроме меня на этом зимовье не было никого, кто мог бы сделать то, что мне сейчас предстояло.

Наш обеденный стол был накрыт чистыми простынями, для обеззараживания инструмента и всего, что было вокруг, в ход пошли запасы спирта и виски, вокруг импровизированной операционной были зажжены все лампы, которые у нас только имелись. Я лично, с помощь Адама и Джо, помыл Льюиса в наскоро растопленной бане, помылся сам, и уже через два часа, покачиваясь от усталости, нацепив на лицо самодельную марлевую повязку и одев медицинский халат покойного Томаса, я приступил к операции.

Моими ассистентами были Чарли и Адам, которых я обрядил примерно так же, как и себя, заставив до скрипа вымыть руки спиртом. Остальных полярников, даже Ричарда, я без жалости выгнал на мороз. Только неподвижно лежачий Соверс остался в зимовье. Мне требовалось сосредоточится и не отвлекаться, а работать, когда за твоим плечом стоят зрители, то ещё удовольствие.

— Ох ты господи! Спаси и сохрани! Это как же так-то, мистер Волков?! Да на нем же живого места нет! Как же вы теперь, что же делать то?! — Едва я срезал с находящегося в беспамятстве Льюиса полоски грязной и заскорузлой от крови и гноя ткани, что служили нам бинтами, оба моих ассистента побледнели так, что готовы были грохнутся в обморок.

Вид ран и правда был ужасающим. Голова штурмана распухла как бы не вдвое от обычного, запястье и плечо от головы не отставали, края ран во многих местах потемнели. При нажатии, из-под швов сочилась сукровица и гной. Я и сам не испытывал оптимизма, смотря на всё это, хотя я уже и привык, но, когда я услышал причитания Адама, мой накопившийся стресс нашел выход, я взорвался.

— Пошел вон, если отвлекать меня собрался! И без тебя тошно! Мне нужен помощник, а не истеричка! Свои тупые вопросы будешь задавать своим кастрюлям и помойным ведрам! Уроды… наберут по объявлениям! Захлопни пасть, и делай то, что я тебе говорю, и не дай бог у тебя рука дрогнет или переспросить меня попробуешь, не поняв с первого раза!

Надо отдать должное Адаму. Он не обиделся на мою отповедь, и больше не произнес ни звука. Четко, как будто всю жизнь работал медбратом, он выполнял мои команды, вовремя подавая тампоны, карболовую кислоту, инструменты, лубки, шовный материал и дренаж. Адам протирал стерильным тампоном от крови места, где я работал, стягивал края ран, фиксировал кости, в том положении, в котором я ему говорил. А крови было много. Я безжалостно иссекал раны и срезал начавшую гнить плоть. Чарли от Адама не отставал. Он управлял лампами и выполнял обязанности санитара.

Ох и намучился я… Я старался не смотреть на состояние Льюиса, только время от времени просил Адама измерить ему пульс, проверяя жив ли он до сих пор. Мне было страшно, да чего там, я был в ужасе. Я работал практически на автомате, адреналин бурлил в крови, не хуже алкоголя туманя сознание. Я наблюдал за своими действиями как будто со стороны, вроде я делаю операцию, а вроде и не я… Я такого никогда не делал, и не дай бог мне, когда ни будь придётся пережить это снова! И всё же, на моё удивление, когда, потеряв счёт времени я всё же закончил, штурман ещё дышал.

Приказав ассистентам убрать окровавленные тампоны и бинты, поменять пропитанную кровью простынь, я запретил трогать Льюиса, и переносить его куда-либо. Ближайшие несколько дней ему придется провести на этом столе, ибо это место сейчас было единственным более-менее стерильным. С этого стола мы его снимем либо, когда ему будет лучше, либо отнесем в могилу…

Три дня Льюис был на грани жизни и смерти. Температура, которая поднялась у него после операции, не спадала, компрессы не помогали. Он метался в бреду и нам пришлось крепко зафиксированный его тело ремнями к жесткому основанию стола. Я потерял всякую надежду на благополучный исход, но всё же на глазах у других полярников крепился, и не отходил от больного, проверяя дренаж, проводя обработку ран антисептиком и делая перевязки. Больше ничего сделать я не мог, в конце девятнадцатого века ещё не придумали антибиотики, и сейчас нужно было полагаться только на то, что крепкий и закалённый организм штурмана справится сам.

На четвертый день, после того как я ненадолго задремал тревожным сном, очнувшись, я вдруг понял, что Льюис тоже спит. В этот раз штурман лежал спокойно, а измерив его температуру, я с удивлением увидел, что она спала. Кризис миновал…

С того самого, четвертого дня, Льюис быстро пошел на поправку.

— Мистер Волков, я ваш должник! Вы мне жизнь спасли, медведя застрелили, с того света вытащили, а я подвел вас… — Льюис был ещё слаб, его только недавно перенесли со стола на его спальное место.