Он сел на лавку за стол рядом с Отрадой, которая, свирепо орудуя ножом, нарезала репу прямо в горшок, и потянулся за пряниками, которые блестящими, румяными бочками выглядывали из наполовину развязанного узелка. Вдруг он скривился и замер на мгновение, будто пережидал что-то. Вепрь тогда отбил ему все нутро, и еще много времени утечет, пока тело перестанет помнить.

Отрада же приметила на левом рукаве, ровнехонько на месте плеча, мокрое, застиранное пятно с багряными разводами по краям и не сдержала негодующего фырканья.

Ну, знамо дело! Сызнова края раны разошлись и кровь пошла, потому как Храбр никого не слушал и творил, что вздумается!

Он перехватил ее взгляд и поморщился с досадой. Потянулся было одернуть рукав, да было уже поздно.

— Напрасно серчаешь, Отрадушка. Дядька Третьяк с женой приходили, я подлатал железные зубцы, что затупились на мялках для льна.

Отрада покосилась на него и прикусила губу.

Легко было повестись на ласковые речи да мягкий взгляд, если б не знала она, как упрям был Храбр! Никого ведь не слушал, ни ее, ни Верею, ни брата, ни Усладу, которую и вовсе ей не хотелось поминать.

Вздохнув, она смирилась. Толку-то злиться? Все равно по своему сделает!

— Дядька Третьяк сказал, что со дня на день ждут в общине воеводу, — Храбр покосился на свою правую руку.

Он никому не сказал сам и велел молчать всем, кто видел у него в плече стрелу. Никто в общине не ведал, что приключилось на ловите. Что в Храбра кто-то тайно стрелял.

Не потребовал он и созвать вече.

Он ждал, пока к нему вернется былая сила, ждал, когда тело оправится от полученных ранений. И тогда он не станет больше молчать.

А то, что воевода пораньше приехал – это к добру. Не напрасно Храбр пару дней как взялся за свой старый кузнечный молот. Была у него сила, пока вепрь не выбил из него весь дух. И вот ныне Храбр медленно, по крупицам возвращал ее, беспощадно гоняя свое тело. Хотя было ему трудно. Сломанные и не до конца сросшиеся ребра напоминали о себе, не давали вздохнуть полной грудью и ломили при каждом движении. Он не мог хорошо размахнуться, не мог полностью отвести назад левую руку, не мог шевелить правой. Тяжелый молот тянул к земле, и недовольством отзывались гудевшие, натруженные жилы.

Смурные мысли были с ним еженощно: ту охоту подстроили, а его — хотели убить, выставив так, будто то вепрь забил. Коли у Храбра не получилось бы повалить зверя, после на его истерзанном теле и правда не удалось бы заметить небольшое ранение от стрелы.

Подобные думы заставляли его скрежетать зубами, напрягаясь всем телом. По скулам Храбра ходили желваки, стоило лишь представить ухмылявшегося Зоряна на том празднестве. Он выдал охоту за дар и честь, а она чуть не привела к гибели.

Мужчина хранил окровавленное древко стрелы. Конечно, в избе старосты он не найдет ни одного с похожим оперением, но воеводе будет довольно и этого.

У Храбра немного было времени, чтобы вернуть себе былую силу. Он покажет воеводе стрелу и потребует суда. Тот не посмеет отказать прилюдно, и будет поединок.

Он поглядел на Отраду, которая все еще поджимала губы, но уже не серчала на него.

Да. Теперь у него есть, ради кого рвать жилы. Теперь его подпитывали не токмо ненависть и желание отомстить за отца и родню.

Нет. Теперь он смотрел на Отраду и думал о том, как станет жить, когда все закончится. По-людски станет жить.

Засватает, наконец, девку. Проведет обряд. Внесет в избу на руках законной хозяйкой.

А вот сидевших за столом младших братишку с сестренкой подобные смурные думы не терзали.

— Радка, — Твердята, шмыгнувший за стол, протянул руку за третьим пряником. — А спечешь нам еще таких? У тебя всяко лучше, чем у Усти, выходит!

— Ты ей такое не ляпни! — Отрада безуспешно попыталась спрятать смех за фырканьем.

— Почему? — мальчишка смешно распахнул глаза. — Коли правда это...

— Да-а-а, — Храбр притворно покачал головой. — Такого дурня мы нескоро оженим.

— Ты на себя сперва погляди! — развеселившись и расхрабрившись, Твердята надерзил брату, а тот погрозил ему кулаком.

Когда пришла пора Отраде уходить, он поднялся из-за стола ее проводить, но, верно, не сдержал болезненной гримасы и тяжелого вздоха. Жалостливое девичье сердечко тотчас дрогнуло, она замахала на него руками: мол, сиди-сиди, я сама дойду, тут рядом совсем, через лесок и все.

И Храбр, измученный, намаявшийся за день, с натруженными жилами, с болью в теле, ее послушал. Отвел до забора через двор и отпустил – только и мелькнули в косе две ярких ленты.