— Зорян! Открывай!

Сперва все было тихо. Храбр ударил снова и снова, пока, наконец, от избы не донеслось до них сонное кряхтение да ругань. Он ждал довольно долго, пока на крыльцо, держа в руках лучину, не вышел сам староста. Одетый как положено, даже подпоясанный. Совсем никуда он не торопился.

— Чего тебе, кузнец? Вепрь тебе разум отбил, добрых людей посреди ночи будишь?

— Говори, куда Избор Отраду дел, — резко выдохнув, прохрипел Храбр. — Говори, не то худо тебе будет! — он чуть повел левой рукой с зажатым молотом.

— Да ты и впрямь ополоумел! — Зорян постучал кулаком по лбу. — Нашто мне сдалась твоя девка? Да и Избору Брячиславичу она ни к чему! Ты что в избу-то мою притек, мыслишь, я ее тут спрятал? Ну, так войди, погляди!

Храбр, уразумев, что староста над ним глумился, едва сдержал в узде свой гнев. Белояр видел, как у того на шее вздулись жилы. Следом за кузнецом он поднялся на крыльцо и вошел в избу, сопровождаемый насмешливым взглядом Зоряна Неждановича.

Шум поднял с лавок всех его домочадцев. Белояру даже стыдно сделалось. Мол, и впрямь, может, Храбр лишку взял. Смотрели на них нынче с осуждением и бабы, и мужики, и малые детишки.

Он с тоской обернулся на дверь: поскорее бы убраться прочь. И потому не заметил, как Храбр, несмотря на все свои увечья, споро подскочил к Годуну, старшему сыну Первана и Русаны, и тяжелым кулаком стиснул рубаху у того на груди.

— Ты где был? Пошто ноги в земле? Рубаха от пота насквозь мокрая? Где шлялся ты, щенок?!

47

Вылупив глазенки, Годун открывал и закрывал рот, но не произносил ни слова. Перван ринулся на выручку сыну, а Храбр, растеряв всякое терпение, врезал мальчишке добрую затрещину: так и дернулась в сторону голова на длинной шее.

Руку тотчас обожгло, и он отпустил Годуна раньше, чем поспел его отец. Перван сграбастал сына, тряхнул еще пуще, чем тряс его кузнец, и поверх первой оплеухи добавил вторую – куда сильнее.

— Тебе где велено было быть, пащенок?! — после третьей затрещины мальчишка налетел спиной на стол и, заскулив, осел на пол, закрыв ладонями лицо.

Храбр скривился. И чем он лучше Первана нынче? Что тот колотит сына, что он сам... Русана ужом юркнула к мальчишке, закрыв собой от отца, который про Годуна уже позабыл. Ведь оказался он лицо к лицу перед кузнецом.

— Ступай прочь отсюдова, — Перван, насупившись, важно упер ладони в бока и окинул Храбра злым взглядом. — Воеводе обскажу, как ты на чужих сыновей замахиваешься! Я его батька, я его сам проучу, когда нужда будет.

— Где шлялся твой щенок? — тихо спросил Храбр, всеми правдами и неправдами уговаривая себя не терять рассудок. — И откуда вернулся ночью в потной рубахе да весь измазанный в земле? Об этом не чаешь воеводе обсказать?

Перван покатал во рту слюну. Руки у него так и чесались врезать кузнецу по бесстыжей роже. Тот и ответить в полную силу не сможет: и так стоял, шатаясь, да испариной весь покрылся от усилий.

— Довольно! — Зорян, который лучше прочих ведал, что у сына на уме, поспешил вмешаться. — Ступай прочь, Храбр, сказано же тебе! Хошь – к воеводе иди, ему жалься, как мой внук в навозе измазался.

Перван и второй сын Лешко подхватили отцовскую насмешку, и в горнице раздался их громкий, визгливый смех.

Храбр стиснул пудовые кулаки. Мазнул взглядом по притихшему под столом Годуну да по Русане, гладившей мальчишку по голове, и вновь посмотрел на Первана.

— Шибко-то не радуйся. За все поплатишься, за все, — и вышел прочь так поспешно, как мог.

В спину ему донесся громоподобный хохот. Он зашагал быстрее, и ребра тотчас отозвались острой болью. Он не остановился. Смех все летел и летел из избы, его отзвук крепко засел в голове у Храбра, отчего ему сделалось не по себе.

Шибко уж веселился Перван. Так, как может радоваться лишь человек, сотворивший другому что-то мерзкое.

Белояр нагнал его, уже когда оба вышли за ворота. За их спинами над холмом начинало светать. Такая бесконечно долгая и невероятно короткая ночь закончилась.

— Соберем людей... пойдем ее искать, — Белояр сжал его плечо.

Храбр резко вырвался, несмотря на боль. Это все уже происходило с ним. Та же мерзкая беспомощность. Тот же каменный обруч, что сдавливал грудь и не позволял дышать. Те же страхи и мысли, от которых хотелось выть.

Полевые работы не были закончены, но искать Отраду собралось людей куда больше, чем ожидал Храбр. Он бы даже устыдился, но нынче не было на это ни времени, ни сил. Слухи расползлись по общине быстро, и к моменту, как над лесом взошло солнце, не осталось ни одной избы, где не слышали бы, что ночью пропала девка. А вместе с ней – дядька Избор. Его родня также пришла, и, пожалуй, один лишь Сварог ведал, каких усилий Храбру стоило смолчать. Не прогнать их, не вытянуть злым, хлестким словом. Радко, Лучка и Любим держались ото всех в сторонке, а люди поглядывали на них, словно на обплеванных.