— Брат? — мальчишка стоял в нескольких шагах от него и прижимая к груди сложенную рубаху, которую он бросил на землю.

Давно уже смеркалось, и зажглись первые звезды. Хороший хозяин в такое время спать на полати укладывался.

— Напиться принесешь? — хрипло спросил Храбр. Твердята кивнул и умчался в избу, а он опустился на землю подле пня, прислоняясь к нему голой, вспотевшей спиной.

Он и сам не ведал, отчего так разгневался. Хотелось сломать что-нибудь, разгромить. Выпустить бушевавшую в душе злость. Разум застилала обида, а кровь громко стучала в висках все время, пока зашагал он к избе.

Нынче малость попустило.

Услада, Услада... Балованная девка, которую что отец на руках носил, что Белояр. Он и сам ее любил, но язык ее!.. Порой пробирали ее злые, жгучие слова аж до самого нутра. Ну, с чего он так разъярился? Подумаешь, девка с парнем целовалась. Он ей – никто, и она – ему.

А что усерязи ей подарить чаял... Пустое это все. Позабыл, о чем мыслить должен. Позабыл про убийц отца. Негоже. Не будет у него ни жены, ни семьи, пока не отомстит, пока не поквитается с ними.

Не следовало ему и начинать. По телу, из самого нутра поднялась и прошла дрожь, когда вспомнил зеленые глазища – широко распахнутые, доверчивые. В избу к нему примчалась, поди ты. Защищать намеревалась от старосты да сынка его Первана. В сторону всякий раз дергалась, стоило ему к ней поближе шагнуть али руку резко поднять. Удара страшилась. Как такую тронуть... Погладить по пушистым волосам, по длиннющей толстой косе. Но нет, стало быть, ошибся он. Кудрявый щенок Земовит тронул. Его, поди, так не страшилась, раз целовать себя дозволила. Тогда нашто о нем радела? В избу прибегала. Обманула, что за него страшилась.

Храбр тяжело вздохнул. Стало быть, Отрада вовсе не такой была, какой ему показалась.

— Брат? — Твердята вернулся с ковшом воды и рушником.

— Идем в избу, — кузнец поднялся и одним глотком осушил весь ковш до дня. Пока шел, чувствовал на себе настороженный взгляд Твердяты.

— Больше Отрада к нам в избу ходить не станет, — сказал он брату и сестре, когда те забрались на полати. — Услада справно вышивает, она тебя всему и обучит, — добавил, когда глаза Нежки наполнились слезами.

Всхлипнув, девочка отвернулась от него и сердито, обиженно засопела. Храбр скривился. Ну, и как такой несмышленой растолковать, что об ее же благе радеет?..

***

Прошло две седмицы, как Отрада жила у Вереи, и все чаще знахарка задерживала на ней свой пристальный взгляд. В последние дни девочка совсем притихла: к подружке не бегала, по лесу ночами – тоже. Ходила до колодца и обратно в избу возвращалась, нигде подолгу не задерживалась. Приближался Ярилин день, самая пора тревожить сердце сладкими думами о прыжке с суженым через костер, о сплетенных венках да купании в утренней росе.

Отрада же ходила, пригорюнившись, и Ярилиного дня словно и не ждала вовсе. Ни про венок не заикалась, ни про пригожих молодцев. Не щебетала о лентах в косах да очелье, не вышивала на рубахе новенький, праздничный узор.

Верея глядела на нее, поджав губы. Поди пойми, что на сердце у девки творится. Хоть и помнила она, как сама была молодой, а все же не разумела, с какой стороны подступиться к Отраде. Но не зря люди считали ее мудрой знахаркой. Хорошенько поразмыслив, решила, что лучше не ходить вокруг да около, а сразу все разузнать.

Они заканчивали вечерять – уж выскребли до дна ложками чугунок щей – когда Верея накрыла ладонь Отрады рукой и слегка сжала.

— Вижу, что сама не своя ты ходишь уже который день. Сказывай, что за беда с тобой приключилась, девочка.

— Нет никакой беды, — ее ресницы дрогнули, когда Отрада опустила взгляд.

Она ведь даже не соврала знахарке. Беды не было. Лишь кузнец как-то остановил ее у колодца и, глядя застывшими, равнодушными глазами куда-то сквозь нее, велел не ходить больше к ним в избу да не учить Милонегу ткацким премудростям. И, раньше, чем она сообразила что-то сказать или спросить, развернулся и ушел, ни разу не обернувшись. И таким лютым холодом обдало в тот день Отраду, что жаркое лето вмиг показалось студеной зимой.

Крепко, очень крепко задели ее и слова Храбра, и взгляд неживой, и то, как держался он подле нее. И добро, не знала бы она ничего другого! Но помнила она и совсем другое: бережную хватку широких ладоней на своих плечах; шершавую рубаху под своей щекой и жар его тела; острый, завораживающий взгляд; улыбку, что пряталась в уголках губ; смех, застывший в морщинах вокруг глаз.

Все это помнила глупая Отрада, вообразившаяся себе невесть что! И так люто разочаровавшаяся в собственных ожиданиях.