— Не вся, — усмехнулся я.

— Хорошо живёте, князь. И вам государь позволил вывезти столько золота?

— Нет. Вы же знаете про запрет. Это золото моей семьи, оно было здесь в Персии.

— Хорошо, когда где-то есть семейное золото, которым можно воспользоваться в нужный момент. То есть, если я правильно понял, можно рассчитывать на наш расчёт здесь? Когда я ещё попаду в Московию? А за такие деньги можно купить много чего попроще. Или на Отечестве землицы…

— Конечно можно, — подтвердил я его «догадку». — Тут и рассчитаемся. Думаю, к концу года — точно.

— А пока можно и тысячу взять. На остаток я напишу закладную.

Я прикинул. Шестьсот пятьдесят фунтов, это — десять килограммов золота. С пятидесяти килограммов самородков должно получиться сорок пять килограммов. Херня! И тут меня словно током ударило.

— Э-э-э, князь, а не возьмёте ли вы золотыми самородками. Фунтов у меня осталось не так уж и много, а вот золото есть.

— Персидское золото — хорошее золото, — проговорил, приподняв правую и нахмурив левую брови. — Но, что я буду с ним делать?

— Как это что? Переплавите, хотя бы и в Дербенте. Мои казаки и я сопроводим вас и поохраняем. Чтобы ваши стрельцы ни о чём не догадались. Золото при переплавке теряет десять процентов. Я отсыплю его на сорок процентов больше. А ювелир вам, к тому же, подтвердит чистоту самородков, сам отольет слитки, а может и отчеканить монету.

Меня почти трясло от предвкушения победы. Зачем мне возиться с этой недоделанной бурой, которую казаки насобирали на солёном озере Индер, что находится в пяти километрах от Яика. Это крупнейшее месторождение боратов[1], то есть солей «Бора». Воды озера содержат соли высокого качества с содержанием калия, брома и бора. Добывают и пищевую соль. Сочетание бора с простой солью и даёт, при некоторых манипуляциях нужную мне для расплава золота «буру». Но ведь эти манипуляции ещё надо сделать. А начнёшь делать, — что-то заподозрят казаки. Мне для этого нужна кузня. А что может в кузне делать парень, не стуча молотком. Правильно — колдовать. Или что-то плавить…

— Короче, — сам себе сказал я, а внешне мило улыбнулся.

— Вы очень странный молодой человек. Приезжаете из Москвы с грамотой от царя и царскими полномочиями. Привозите такую парсуну государя, каких мне ещё видеть не доводилось, а, поверьте, приходилось видеть всякие. И я знаю, что эту парсуну написали вы. Вы — наследник шахского трона! И вы сорите золотом. С вами интересно и выгодно иметь дело! И, хотел спросить, вы, часом не планируете стать шахом? Если да, то не возьмёте ли вы меня в воеводы?

Я невозмутимо смотрел и слушал Оболенского, понимая, что у меня всё почти получилось.

— Вы это серьёзно? — спросил я.

— Что, серьёзно? Про трон шаха, или про моё воеводство?

— Про воеводство.

— Кхэ-кхэ-кхэ! — закашлялся Оболенский. — Значит про трон шаха, это — правда?

Я ему не ответил.

— Тогда и про воеводство — правда. Я уже свыкся с этими местами. Вода здесь, правда, — жуткая дрянь. Приходится возить с другой реки, что с гор течёт. Сулак называется. Вот там чистая вода.

— Почему там городок не поставили? Там по всей реке поселения кумыков. Места нет свободного. И она считается владением правителя Карабудахкента Сукрай Шевкал.

— А воду набирать можно?

— Воду набирать можно, но кумыки сильно недовольны. Сухрай зело борз, как говаривали наши пращуры. Пытается договориться с местными, чтобы закрыть наш городок. Обещает им свою защиту от всех. Но местные, слава Богу, ему не верят.

В подарок я передал воеводе своего вина, чем немало удивил Оболенского. Из царских Астраханских виноградников нельзя было взять ни ягодки. Сие было чревато казнью. А тут я привожу с Волги своё. Естественно, воевода угостил меня и местным вином. Оно оказалось более терпким. Честно сказать, мне моё показалось вкуснее.

С поездкой в Дербент решили не откладывать. Воевода попытался переложить «суету» с переплавкой золота на меня, но я сослался на то, что не хочу к себе привлекать внимание персидских властей и готов побыть временно техохронителем. Всё равно, передавать ювелиру сразу весь объём самородков нельзя. Вряд ли он сможет переплавить все четырнадцать килограмм золота. Я полагал, что он сможет за раз переплавить будет максимум пол кило. Плюс чеканка монет…

— А вот после первой партии, я смогу приходить от вашего имени.

— Что ж, — благоразумно, — согласился Оболенский. — Тем более, что меня в Дербенте знают. Покупал я там, кхэ-кхэ, драгоценности у одного, кхэ-кхэ, ювелира.

Глаза Оболенского при этих словах блеснули, а по лицу пробежала странная гримаса.

— Какие-то более тесные контакты связывают вас, — подумал я. — А не сбываешь ли ты через этого ювелира награбленное? Или приобретаешь «бумаги» на нажитое «непосильными трудами»?

Отправиться в Дербент мы с Оболенским решили на следующий день. Этим же днём мы на шхуне сплавали на речку Сулак и дерзко войдя в устье, мы прошли на парусах и вёслах довольно далеко. Ширина и глубина, двести и четыре метра соответственно, позволяла. Течение было совсем слабое, а вода почти пресная.