В тысяча шестьсот пятьдесят девятом году был направлен на учебу племянник доктора Грамана Михаил Граман. Через восемь лет он вернулся в Россию с докторским дипломом и десять лет служил в Аптекарском приказе. Посланный за границу в тысяча шестьсот шестьдесят первом году сын купца Томаса Келлермана Андрей Келлерман уже шесть лет изучал медицинскую науку в университетах Лейпцига, Лейдена и теперь, как я знал, собирался перебраться в Оксфорд.

— Не слишком ли много здесь, в Москве, собралось медиков? — спросил я, тут же вспоминая и про лекарей из Польши и Персии.

— Много — не мало, Степан Тимофеевич, — проговорил Гаден. — Мы часто собираем консилиумы. Одна голова хорошо, а чем больше голов, тем лучше.

— Больше-то оно, конечно, — хорошо для того, чтобы книжки писать, как многие лекари и занимаются, а для лечения государя что, все эти ваши консилиумы придумали? — спросил я. — Где результат ваших изысканий? Вот он — результат!

Я ткнул пальцем на дверь, ведущую в царскую спальню, где «врачевал царскую душу» священник.

— Я, вообще-то, всего лишь поддоктор! — с вызовом сказал Гаден.

— А кто теперь царский доктор? — удивился я.

— Был Сэмюель Коллинз, но его государь отпустил домой. Вот меня и приставили к царским палатам.

— А поставили, значит ты и отвечаешь за здоровье и жизнь государя.

— Артамон Матвеев противится. Блюментроста выписал из Саксонии. Говорит, он защитил диссертацию по скорбуту[2].

Я знал, что так в это время называли цингу и в, своё время, как болеющий морем, интересовался про цингу, и знал, что эта болезнь возникает исключительно из-за острой нехватки витамина «Цэ». А этот витамин отвечает в организме за синтез коллагена — белка, который выступает материалом для соединительных тканей (кожа, кости, хрящи и так далее) и делает их прочными. Если аскорбиновой кислоты недостаточно, процесс синтеза коллагена дает сбой — белок получается менее «качественным» и не может в полной мере поддерживать соединительные ткани в крепком состоянии. Но все это было неизвестно вплоть до тридцатых годов прошлого века. А мне было понятно, что и болезнь ног у царя Михаила, и костно-мышечный недуг царя Алексея — плод цинги.

Подумал об этом и удивился, что медицинские консилиумы всё-таки позволили лекарям прийти к правильному выводу о первопричинах царского недуга.

— Надо заваривать чай из молодых побегов ели, — сказал я. — Мы на море и в походах так и делаем. Знаешь, что такое ель, лекарь?

— Знаю. Но что нужно пить чай из её иголок, слышу в первый раз. Буду давать.

— Как бы уже поздно не было, — вздохнув, сказал я. — Ладно, пойду к жене. Как там она? Что за лекарь?

Гаден с пренебрежением скривился и махнул рукой. Я резко взволновался и бегом поспешил на «свою» половину дворца. Там я увидел, что мою жену так и не привели в чувство. Лекарь чем-то тёр ей виски, уши и хотел уже пускать кровь, когда я вовремя его остановил окриком.

Открыв шкатулку со средствами первой необходимости, я достал склянку и вату. Мокнул вату в раскрытый бутылёк, и сунул её под нос царевне. Та, морщась от едкого запаха и замахав руками, быстро вернулась в чувства. Лекарь изумлённо помахал ладонью, подгоняя воздух к себе.

— Что это за вещество? — спросил Йохан Костер, вдруг напрягшись.

— Нушадир! Знаете такой? По-арабски это означает «вдыхать» или «нюхать». Он бодрит голову и прочищает мысли.

— И откуда он у вас?

— Из Персии. Там его гонят из сажи печей, которые топятся верблюжьим пометом.

Лекарь явно возбудился и забыл, что его инструменты, приготовленные для кровопускания, лежат на одном из стульев и своим видом смущают женщин, готовых только от их зловещего вида упасть в обморок.

— Э-э-э… Нельзя ли его купить? — спросил лекарь.

— Вы бы инструменты убрали, господин Костер, сказал я.

Лекарь бросил взгляд на инструменты, на сторонящихся их царицу и её детей.

— Ах, да-да… Прошу прощения. Вы так лихо привели в чувство супругу, что я не могу прийти в себя.

Он собрал «орудия пыток» в кожаный саквояж, даже не удосужившись их упаковать в стерильный пакет, и я понял, чем займусь на досуге, если царь выживет.

[1] Иван Андреев Кустериус.

[2] Скорбут — так называли цингу.

На следующее утро правая половина царского дворца гудела, как растревоженный пчелиный улей. Ещё вчера вечером я приказал затворить и закрыть замки всех, выходящих на центральную лестницу, дверей и посоветовал жене позвать на «нашу половину» её братьев и сестёр вместе с мамками и няньками. Они согласились и разместились на втором этаже, а я, наконец-то, хоть и впопыхах, но успел-таки рассмотреть и подержать на руках сына, буквально вырвав его из рук, проходившей мимо меня его кормилицы.

Розовое личико моего первенца, с серо-голубыми кукольными «глазищами», поразило меня разумностью взгляда и милой улыбкой. Моему сыну было уже почти пять месяцев и я, походе, ему понравился. Сначала я испытал приступ спонтанного веселья, и восторга, заполнившего грудь, потом сердце моё затрепетало, словно в него попала стрела, и по телу разлилось приятное тепло. Так, наверное говорят про «стрелу Амура», — подумал я и Ивана Степановича у меня отобрали.

Кстати, по документам я — Стефан, а не Степан. А на персидском имя моё пишется ещё и как Исфахан, как и название столицы Персии. «Спахан» — в переводе с древне-персидского — «армия». Вообще-то, этот город когда-то назывался «Аспадана», что означает «место сбора армии». Интересно, да? Просто и понятно.