— Нет, — наследник покрутил головой, а я вздохнул. Не собирался я вчера оставаться в Москве.

— Ты поможешь мне править? — спросил ещё раз Алексей. — Отец ведь не сможет, правда?

— Не знаю, — пожал плечами я. — Всё в руках Господа.

— Ты так и не ответил.

Я посмотрел на Алексея.

— У тебя так много помощников. И дед, и Паисий Лигарид, и Семеон Полоцкий[1]…Тебе мало? У деда твоего Милославского столько слуг, они любое дело загубят. Ой, прости Алексей Алексеевич, перепутал. Любое дело заладят.

Алексей, сначала вскинувший в недоумении брови, рассмеялся, было, моей шутке. Но вдруг нахмурился.

— Ты не жалеешь[2] меня? — спросил наследник, нахмурившись.

— Жалею, но не понимаю, чем могу быть тебе полезен? В Посольских делах я ничего не смыслю, в казённых тоже, в оружном, осадном… Да ни в каком деле я не знаток.

— Врёшь. На Волге порядок навёл? На Ахтубе и на Кавказе городки поставил и от воров границы уберёг.

— Ты-то откуда всё знаешь? — удивился я.

— Отец рассказывал. Он мне много про тебя рассказывал. И всегда говорил, что с тобой я не пропаду.

— Вот ведь! — удивился я и проговорил. — Чем смогу, тем помогу. Но лучше меня не возле себя держать, а дать мне свободу действий. Нам теперь Кавказ крепить надо и от турок защищаться. Крымских хан ведь до сих пор считает себя наследником Золотой Орды. Так и требует, чтобы Русь продолжала дань платить! И ведь заплатим, если не порвём турок в клочья и не заберём Константинополь! Вот к чему надо стремиться! Но не торопясь, а постепенно накапливая силы.

Вот и сейчас, в спальне Алексея Михайловича, я услышал от наследника всё те же слова:

— Поможешь мне править?

— Помогу, — шепнул я. — Сейчас, главное не облажаться. Ступай в угол к окну, Алёша. Михаил, клич охрану! Я с наследником останусь.

Алексей шагнул к стене с окном, я вслед за ним, но сделал чуть шире шаг и достиг подоконника чуть раньше. Рядом с окном стоял большой сундук, в котором, я знал, государь хранил документы и ценные, нравившиеся ему самому, подарки. Быстро приоткрыв сундук, я вынул из него кинжал с богато отделанной рукоятью в дорогих ножнах, закрыл и посадил на сундук Алексея.

— Миша, оружие моё передай и всех лишних из палаты вон.

Черкасский выглянул за дверь и скомандовал:

— Все сюда!

В царскую опочивальню быстро втекли десятеро казаков кавказской национальности.

— Уважаемые гости, прошу покинуть помещение! — громким голосом произнёс я. — Илья Данилович, вы же знаете, что нужно делать?

— Мстиславский кивнул.

— Приступайте, а мы тут посторожим.

— Ты про завещание знаешь? — спросил дед наследника.

Я отрицательно покрутил головой.

— Ты в регентском совете при Алё… Алексее Алексеевиче.

— Ещё надо дожить до этого, — буркнул я. — Как бы смута не началась.

Я подозвал Милославского рукой и шепнул.

— Москву я не смогу удержать казаками, но Измайлово мы удержим. Через дней десять мои казаки придут. И эти дни нам бы как-то продержаться.

— Москву жалко, — скривился Милославский. — Спалят ведь!

— Стрельцов не поднимали вчера? — спросил я.

— Да, когда? Кто знал?

Я посмотрел на Милославского с укоризной, но улыбнулся.

— Ничего! Защитимся!

— Может в Кремль твоих казаков послать?

Я покрутил головой.

— Кремль и Москву отстроим сызнова, а наследника потеряем, что делать станем?

— И то верно.

— Сейчас надо с новым царём решать.

— Боярская дума здесь не собирётся.

— Собиралась же ранее в Думской башне на втором ярусе.

— То, когда Алексей Михайлович был жив. По его просьбе. Теперь не пойдёт в Измайлово. Побоится, что запрут здесь в крепости.

— Я бы и этих запер, — сказал я кривясь. — Начнут же теперь смуту налаживать.

— Не ошибся в тебе царь-государь Алексей Михайлович, царство ему небесное. Так и сказал однажды: ежели что случится со мной, за его казаками как за каменной стеной будете. Так ведь, Алёша? При тебе разговор был. Когда завещание писал, говорил.

— Было такое, — подтвердил Алексей.

— Давно было? — спросил я.

— А когда тебя письмом вызывал. Месяца два назад.

— Где завещание-то? — я посмотрел на Милославского.

— Их три бумаги. Одна у меня, одна в сём сундуке, одна у патриарха. Он в слухачах был, присутствовал, значит, при написании и руку свою ко всем трём бумагам приложил.