Умершие предки составляли отдельную категорию духов. Большая их часть была связана как с «чужим», отдалённым загробным миром, так и со «своим», близким пространством. И это кроме того, что народ продолжал поклоняться солнцу, ветру, грому и дождю. Перемешались с христианством древние традиции и магия. Именно с такой «православной» верой боролся Никон по приказу царя.

А ещё, я помнил, что в одна тысяча четыреста сорок первом году киевский митрополит Исидор по прибытии в Москву с Флорентийского Собора отслужил литургию, на которой помянул папу римского Евгения IV, а также зачитал документ об Унии. Сразу же после этого по приказу великого князя Василия II Тёмного он был взят под стражу, но впоследствии бежал. Великий князь приказал не преследовать Исидора. Созванный по этому поводу в том же году в Москве Собор епископов Восточной Руси (Великого княжества Московского и соседних с ним княжеств) осудил митрополита Исидора, как еретика и отступника, отвергнув Унию. Московский Собор тысяча четыреста сорок восьмом году, созванный великим князем Василием, пятнадцатого декабря поставил на Русскую митрополию епископа Рязанского Иону без согласования с Константинопольским патриархом-униатом с титулом «Митрополит Киевский и всея Руси».

И хотя во времена захвата османами Византии уния вроде как прекратила своё существование, реально связь Рима и патриархов не ослабевала. Константинопольская «вера» постепенно изменялась, принимая реформацию.

Вот эти две концепции в Константинопольском «формате православия» были неприемлемы православными христианами Руси. В этом была причина раскола, а не в «отмене двоеперстия». Ну и то, что древние русские традиции искоренялись огнём и мечом.

Отношение к власти на Ахтубе я почувствовал сразу. Народ роптал, даже получив достойную встречу и достойные условия проживания и труда. Вечерами люд собирался и до боли в горле хулил царскую власть и Никона. Я не останавливал «дискуссии» и не пытался защитить власть, но мои помощники по «политической части» вели разъяснительную работу в нужном мне русле.

Мне не нужны были бунты сейчас, а дальше будет видно. Пока «политруки» из числа священников-старообрядцев — уже сейчас моими чаяниями сформировался такой термин в раскалывающейся церкви — гасили вспышки гнева и неповиновения органам власти. Власть на Ахтубе, это был я, а я официально и образцово-показательно исполнял только что запрещённые Никоном обряды, крестясь строго двуперстно и привечая правильных старцев. Мало того, я переманил иконописцев, писавших образа старым, а не латинским стилем и заставил их писать «правильные» иконы.

Февраль 1649 год

— Отче, прими ещё исповедь мою, — проговорил я после перечисления всех своих грехов, поднимая взор на лик патриарха Иосифа.

— Кайся, сын божий, — приветствовал меня патриарх, кладя ладонь на мою голову.

Снова склонившись над его рукой, я произнёс:

— Известно мне стало, отче, что замысленно ужасное злодеяние против нашей церкви.

— Кем замысленно? — тихо спросил патриарх.

— Нашим государем и митрополитом Никоном.

— Откуда знаешь?

— Сам слышал.

— В чём умысел?

— Хотят нас подчинить греческой церкви.

— Хм! То не секрет, что царь и государь наш Алексей Михайлович мыслит сблизить русские обряды с греческими. В чём злой умысел.

— В том злой умысел, отче, что предадут анафеме всех двумя перстами крестящихся и старые обряды свершающих. Вплоть до умерщвления.

— Ты думай, что говоришь? Какая, млть, анафема? — неожиданно «споткнулся» патриарх. — Не может такого быть! Троеперстне креститься мирянам собор пятьдесят второго года не позволяет. И другие соборы поддерживали сие. Не лжёшь ли ты, отрок?

— Не лгу, отче. И ещё прошу, не сказывай о том, что я тебе сказал, никому.

— Да, как можно?! Сие — таинство исповедь! Никак не можно, сын божий! Только ска, для чего ты мне в сём исповедался?

— Ещё скажу… На речке Ахтубе построю я городки, в коих приму всех, кто побежит от новин Никоновских. Его ведь патриархом вместо тебя изберут, как ты преставишься.

— Когда я преставлюсь? — удивился Иосиф. — Не собираюсь вроде. И-и-и… Переменить меня, скинуть меня хотят, а будет-де и не отставят, и я-де и сам за сором об отставке стану бить челом[1].

— Не надо, отче, выбери лучше тех отцов церкви, на коих в старой вере положиться можно. И пришли ко мне. Хочу сберечь и их на Ахтубе.

Иосиф думал долго. Потом поднял меня с колен и сказал:

— Пошли, сын божий, в келью. Поговорим.

Кельей патриарх называл небольшую комнатку с квадратным столом у застеклённого окна, стульями с резными спинками, изразцовой в голубых тонах нагревательной колонкой во всю стену и ширмой, за которой угадывалось ложе.

— Прикажи принеси самовар, — попросил Иосиф служку, парня-чернеца лет тридцати. — И к чаю мёд с баранками.

Служка молча вышел и вскоре на столе появился, и самовар, и баранки, и мёд, и фарфоровые с белыми яблоками на синем фоне чашки, типа пиал, на блюдцах.

— Так, что ты говорил про перемены? — спросил Иосиф после того, как мы опростали по одной чашке чая и налили по второй.

Отхлебнув горячий напиток, я тронул левым указательным пальцем своё ухо и показал им же на стены «кельи». Старик хмыкнул.

— Свершаться с божьей помощью, — сказал я, ибо молчать было нельзя. Мало ли? Вдруг и впрямь подслушивают патриарха. — Перемены в Измайлове очевидны. Хотел попросить тебя, отче, взять на посадку для своего огорода картофель. Полезный продукт для пропитания.