Иосиф удивлённо вскинул брови, но ничего «нежелательного» не сказал, а продолжил обсуждать тему картофеля и иных заморских овощей.

— Пойдём, провожу, — сказал Иосиф, когда мы откушали по третьей чашке чая, а я поднялся из-за стола и склонился пред патриархом с благодарственными поклонами.

За ним, было, увязался служка, но, увидев движение бровей «патрона», задержался у патриаршей кельи.

— Меня совсем отстранили от патриарших дел, — сказал он, когда мы вышли на улицу. — Думаю отказаться от престола.

Я ничего не сказал.

— Что посоветуешь?

— Могу ли я что-то советовать, отче? Я сказал про то, что меня смутило и попросил сделать то, чтобы спасти хоть кого-то, ибо затевается большое злодейство и грядёт большая беда. Слышал ещё, что приедут православные патриархи из южных стран, но знаю точно, что умысел у них предать анафеме старую русскую церковь.

— Беда-а-а, — проговорил патриарх. — Но, Бог всем нам судья. И дай Бог свершиться твоим начинаниям, отрок. Вьюнош ты, но ношу на себя взял великую, богатырскую. Крепись и неси с Богом! Благословляю!

Я склонился над его рукой.

С тех пор и до его смерти в пятьдесят втором году, мы встречались с ним часто. Я «исповедовался», каясь в своих и чужих грехах, а патриарх внимал мне и осторожно собирал вокруг себя другой круг «ревнителей веры». Который, после ухода патриарха, принял на себя я, вручив половинку разрубленного фунта старцу Никифору, ближайшему другу почившего Патриарха.

Вот с ним-то и началась у нас настоящая работа, ибо новоизбранный патриарх проявил себя, как враг старой русской церкви с первых дней своего восшествия на престол, и моим новым друзьям стала очевидна правдивость моего предсказания. Они едва не записали меня, как провидца, и мне пришлось долго объяснять Никифору откуда ко мне пришли знания о грядущих напастях.

Именно, благодаря Иосифу и Никифору, я теперь не ощущал недостатка в проповедниках. Мои неоднократные объяснения первопричин реформирования церкви и серьёзности намерений реформаторов, убедили старцев не «горячиться» и не вставать на защиту прежних устоев рьяно. Оставались, конечно, такие, противники Никона, как Аввакум, но тех и смирить не было никакой возможности, хотя товарищи по несчастью и призывали.

Благодаря «превентивным мероприятиям», проведённым патриархом Иосифом, деяния Никона на посту патриарха не стали неожиданностью, а потому «староверы» получили психологическое преимущество. Хотя не избрать Никона на пост патриарха у них не получилось. И это одно убедило их в серьёзной подготовке реформаторов и жестоких намерениях царя Алексея.

Старцы встали к реформаторам в тихую оппозицию, пытаясь убедить противников в дискуссиях, к коим я их немного подготовил. Уж подебатировать я умел и аргументы были подобраны неплохие, как, например, то, что троеперстие было принято греческой церковью в четырнадцатом веке, а до этого и там миряне крестились двумя перстами. Ну и про унии с латинянами, и про патриарха Константинопольского Кирилла Лукариса, кальвиниста по своим взглядам, не только написавшем еретическое произведение «Восточное исповедание христианской веры», которое было предано анафеме Константинопольским собором, но и не отрёкшегося от него.

Однако, никакие аргументы на смогли отменить желания реформаторов переписать русские «священные» книги по «греческому образцу» и намерения Никона возвыситься за счёт уничижения себе подобных. Слишком много Алексей дал Никону власти, разрешив «писаться» Великим государем. Дал, а потом забрал.

Сразу после пятьдесят шестого года, то есть после того, как Никон объявил анафему всем, молящимся двуперстно, поток беженцев на Ахтубу увеличился кратно и стал, фактически, не прекращающимся. Люди шли и ехали круглый год. По обоим путям: Дону и Волге, старцами с помощью доброго люда были оборудованы обители и склады с необходимым количеством провианта, лаптей, обмоток и иного скарба.

Тут ещё надо понимать, что по Дону пахать землю было запрещено, дабы казаки не оставляли граничную службу. И хлеб, и иное довольствие присылала Москва. А потому, пахотные крестьяне «осесть» на Дону никак не могли. Что мне, естественно, было на руку.

Мои же казаки, приписанные к землям на Ахтубе мной лично, несли службу вдоль юго-восточной границы Руси и активно гоняли калмыков, полноценно отрабатывая то довольствие, которым их обеспечивали охраняемые ими поселенцы.

Регулярно отправляя в Москву доклады о обстановке на «фронтах борьбы с нашествием калмыков», я не стеснялся в красках и гиперболах, и государь не потребовал наших казаков для ведения военных действий против Поляков. Тем более, что количество казаков я преуменьшил примерно в двое. Не призвал он и меня на войну за территорию Украины, видимо так и не определившись в моём статусе. Царь, всё-таки, внял уговорам, просьбам и посулам Богдана Хмельницкого и объявил польскому королю Яну Второму Казимиру Вазе официальную войну.

И мы, в то время, как на Украине российские войска вместе с Запорожскими казаками потихоньку теснили поляков, подбираясь к Варшаве, тоже потихоньку пахали, сеяли и собирали урожаи, плодились и размножались. А я вместе со своими помощниками по военной и политической подготовке, создавал боеспособное войско на регулярной основе.

К шестьдесят пятому году на Ахтубе на ста километрах жило более ста тысяч жителей. А это — около десяти тысяч дворов. Каждые пятьдесят дворов давали одного рекрута. И значит у меня в строю постоянно находилось две тысячи солдат — пехотинцев, или, вернее — драгун. То есть, пехотинцев, передвигающихся на лошадях. Много мы коняшек забрали у калмыков. Много и калмыков примкнуло к нашим поселениям.