А видел худое лицо и тонкую, почти детскую шею с зеленым штрихкодом. И долгий взгляд, которым Женька благодарила меня. Мелкая, тощая. Реально кузнечик, а не женщина.

А я… пройду мимо?

Как эти все?..

Внутри вдруг будто струна лопнула.

Я остановился.

— Да ну в жопу…

— Чего такое? — не понял Егор.

Ох и дурак же ты, Монгол. Ох и дурак…

— Спроси у Короткого, буханка ездит или как, — сказал я. И, резко развернувшись, стремительным шагом направился к боксу, не оборачиваясь на остолбеневшего Егора.

Я был готов услышать вслед что-нибудь типа «это не наше дело» или «давай валим отсюда», как в недавнем эпизоде с Пухлым.

Но вместо этого Егор крикнул:

— Будь уверен, я все сделаю!

Вот ведь непредсказуемый паразит.

Значит, на целый лагерь соплеменников ему насрать, а богомола вдруг жалко стало?

Эволюция просто надругалась над человечеством. Она сделала нас свободными от возможностей собственного интеллекта. То есть мы вполне способны понимать, что для нас на самом деле хорошо и что плохо, но на самом деле никогда не руководствуемся этим своим пониманием. Как там нас учили? В незрелой душе Дионис с легкостью побеждает Аполлона. Хаос укладывает порядок на обе лопатки и бьет его сапогом по лицу. Эмоции затмевают рассудок и расчет.

И это не потому, что ты дурак. И уж точно не потому, что ты лучше других. Или там принципиальный, или храбрец.

Просто большую часть жизни мы вынуждены говорить вполголоса, бить вполсилы и втягивать голову в плечи, чтобы не сильно высовываться на общем фоне. И однажды неудержимо хочется заорать во весь голос. И сказать, что ты не согласен. И сделать то, что ты хочешь. Не важно, какой ценой. Важно лишь мгновение, когда ты вдруг берешь в свои руки власть и делаешь нечто — вопреки всему, согласно своему собственному произволению. Как древний царь. Или как бог. Пусть даже всего лишь на минуту.

Даже самый высокоморальный и правильный человек испытывает возбуждение от хруста чужого черепа под его ногой. Уровень моральности регулирует только то, чей это будет череп — попавшегося под горячую руку пьяного бомжа или врага народа, маньяка или узурпатора.

Такие дела.

Схватившись за ручку, я рванул гармошку наверх, и она мягко открылась, впуская меня внутрь, в царство сменных шин и трайков, освещенное тусклой желтой лампочкой под потолком.

Выхватив пистолет Аверина, легко заскочил внутрь и со скрежетом опустил гармошку обратно.

На этот шум дверца подвала открылась, и из него высунулась мужская голова.

Я метнулся к спуску, схватил дверцу и со всей силы резко захлопнул ее — прямо вместе с застрявшей по самую шею головой.

Раздался гулкий стук и хруст. И крик. Короткий, резкий. Я подналег еще немного — и опять открыл дверцу.

Тело парня безвольно соскользнуло вниз, размазывая кровь по краю лаза и по лестнице.

Я последовал за ним.

Лестница оказалась короткой, всего метра два, и я легко спрыгнул с перекладины вниз, задевая ногой бьющегося в судороге парня с окровавленной головой.

Задержавшись перед ним всего на мгновение, я наотмашь ломанул его пистолетом в основание черепа, с хрустом превращая его в кровавую впадину. Потом за долю секунды схватил одновременно за подбородок и затылок и резким рывком на максимальной скорости свернул ему шею. Выпрямился. Обернулся.

И в тусклом свете потолочной лампы увидел разбросанные по полу тряпки, мешки, одежду. Маленький стол и привалившегося на него полуодетого парня с плоской голой задницей и приспущенными штанами. Слева и справа от него торчали острые девичьи коленки.

Я подскочил к парню, схватил за волосы и рванул на себя.

Вот только он почему-то не сопротивлялся. Вместо этого издал какой-то странный хлюпающий звук, а потом его тело, заваливаясь на бок, соскользнуло на пол, и я увидел лежавшую под ним Женьку.

На ней было столько крови, что она казалась почти одетой. Дрожа всем телом, девчонка подобралась, соскользнула со стола вниз, неловко оступилась и заземлилась на каменный пол — видимо, седативы еще не до конца отпустили ее.

Господи, да эти парни просто извращенцы. Я целый год не встречал никого соблазнительней ящериц, но при виде ее наготы не мог испытывать ничего, кроме жалости. Просто бухенвальд какой-то, а не девчонка.

— Эй, ты цела? — обеспокоенно спросил я, потому что по ее виду невозможно было понять, в норме она или при смерти.

Женька не ответила. Только как-то странно посмотрела на меня стеклянными глазами, будто стараясь сфокусировать взгляд.

Я наклонился и протянул руку, чтобы помочь ей подняться.

И тут глаза Женьки блеснули зеленым. Она вскинула руку, наполнившуюся вдруг оранжевым сиянием, и я едва успел отпрянуть от просвистевшего мимо прозрачного клинка, выросшего прямо у нее из ладони.