Некоторые учатся с этим жить.

А некоторые, как Таня. Не справляются.

В наших трудовых договорах подобные вещи называются «побочными рисками».

Недаром проходчикам платят такие деньги.

В детстве мне очень нравился старый фильм по роману Стругацких «Пикник на обочине».

Я считаю, он сумел предвидеть нашу профессию. С той лишь разницей, что туристов в свои «зоны» мы не водим.

Проходчики — самые настоящие сталкеры нового времени.

Я — сталкер опытный. У меня за спиной пять малых и четыре большие ходки, из которых две — первичные. То есть до меня в эти искривления еще никто не совался.

Это к тому, что меня мало чем можно удивить, я по определению готов к любой нестандартной ситуации.

Но то, что находилось сейчас за входной дверью, вызывало у меня изумление.

Допустим, за время своего отсутствия я пропустил что-то очень важное. Типа государственного переворота, чумы или войны. Да хоть все сразу!

Но меч-то откуда здесь взялся?..

Может, теория туннельного парадокса Эдвардса проявила себя в действии? И я просто проскочил свою остановку. Шагнул в искривление обратно, но очутился не в своем мире, а его искаженной версии?

Надо осмотреться повнимательней.

Я пересел за один из столов и принялся шарить по ящикам.

Но ничего не нашел, кроме пачки белой бумаги и наполовину съеденной плитки шоколада, звонко хрустнувшей в меня в руках тонкой фольгой под упаковочной бумагой.

Интересно, как давно она здесь лежит?

Я разровнял обертку и принялся искать срок годности и дату производства.

Что?..

Январь две тысячи двести пятого года?

Я же уходил в экспедицию в две тысячи сорок седьмом!..

Если так, то, получается, я опоздал… больше чем на сто лет?..

Надеюсь, мать сполна получила за меня страховку.

И что мне теперь делать? Все собранные мной материалы, ради которых я полез в Гамму по доброй воле — они вообще хоть что-то значат сейчас?

Ведь и полковник Ладыженский, и вся долбаная макушка нашего учреждения — профессор Скворцов, Никитин, Глебов и Задорожный — они ведь все, получается… мертвы? Стиснув зубы, я смял проклятый фантик. В груди стало горячо.

Приехали, Монгол.

Мстить больше некому.

Мутные дела большой четверки, левые схемы, и отношение к проходчикам, как к мясу — все это стало никому не интересной историей. Впрочем, как и ты сам.

Как же так?

В этот момент я отчетливо услышал нарастающий стрекот вертолета.

И вряд ли это летел торжественный эскорт для припозднившегося проходчика. Хотя бы потому, что по всем правилам я уже давно должен считаться мертвым.

— По крайней мере, хоть не на колесницах катаются, и на том спасибо, — пробормотал я, быстро возвращая внутренности ящиков на свои места.

Потому что, прежде чем показывать миру свою древнюю рожу, было бы неплохо сначала осмотреться как следует. И прислушаться.

Я окинул беглым взглядом помещение станции.

Да уж, под диваном здесь не спрячешься. И под столом — тоже.

Единственное место, где можно было остаться незамеченным — это черная колба Гаммы. Судя по тому, что ее даже от электричества отрубили, плотным исследованием точки уже давно не занимались. Так что я поправил дверцу тумбочки с лекарствами, подобрал с пола упавший уголок от вскрытого пластыря, запер обратно входную дверь и, прихватив свой рюкзак, скрылся в черной колбе ненавистной Гаммы. Прикрыл дверцу, оставив крошечную щель для наблюдения и на всякий случай достал из кобуры свой ПЛ-19 и снял с предохранителя.

В магазине оставалось еще три патрона. Из огнестрельного оружия у меня с собой больше ничего не имелось. Экспедиция продлилась в четыре раза дольше запланированного времени, и я согласно инструкции уже давно избавился от ненужного пустого железа. Но сохранить три последних патрона — это ритуал. Один — для смертельно опасного врага, с которым потерял надежду справиться другими способами. Второй — для себя. На случай непредвиденных обстоятельств. А третий — на случай осечки или дрогнувшей руки. Но моя рука дрогнуть не должна — пластырь с анестезией делал свое дело, и рана уже почти не болела.

Шум вертолета стих.

В щель своего убежища я не мог видеть входную дверь, но отчетливо услышал, как защелкали замки, и кто-то невидимый с грохотом ввалился на станцию.

— Господин Аверин, умоляю вас, осторожней! — слезно взмолился хрипловатый стариковский голос. — Господи, да что же это!..

В поле моего зрения появился крепкий мужчина в одежде, похожей на форму военного офицера времен Советского Союза — в глянцево начищенных сапогах, галифе и кителе с рядом золотых пуговиц, перетянутом кожаной портупеей. За собой он тащил явно подвыпившего молодчика лет двадцати пяти в узких белых штанах и шелковом розовом пиджаке, наброшенном на голое тело. Позади этих двоих суетился старик в строгом черном костюме с белой сорочкой.