— К востоку ближе, по Оке, тогда Берёза росла. Могучая была, на корнях её, почитай, вся округа стояла, до самой Пра-реки. Помогала она Страннику тогдашнему. Евпатием звали его. Про то много в книгах ваших написано, да всё больше сказки. К Дубу он шёл, знакомцу твоему. Да не добрался. Из владений одного Древа вышел, а до следующего не дотянул, чтоб поддержкой заручиться, да силой. Но погани тёмной тогда без счёту извёл, это да. Бату-хан первого ранга был. Хостоврула, ближника своего, отправил за Странником, тот на втором ранге тогда стоял. Яри по-над полем тем столько было — воздух плыл, кони с ног валились. Надвое Евпатий батыра мечом развалил, пока Берёза за ноги того держала. Да вот так же, как ты, приколол то, что срастись пыталось, к землице. И прибрала она паскуду так же. Воины Бату уж на что свирепые были, а как увидели то — морды себе в кровь когтями от ужаса разодрали да галопом обратно ринулись. А Странник — за ними следом. Несчитано Яри было в нём. А до Дуба не добрался. Точно до границы довели чёрные, где сила Берёзы заканчивалась, да вместе с воями его каменюками и закидали, с телегу размером каждый. Дрожала тогда земля, захлёбывалась кровушкой. А потом добрались твари до Старой Рязани. Да спалили и Хранителя, и Берёзу, и всё вокруг на три перестрела, дотла, до песка. Год трава не росла, да три года — кусты с деревьями. Тосковала землица, скорбела. Людей-то много, а она одна у вас. И за каждого радеет, даже за беспуть всякую…

Хорошо, что я лежал на полу. Иначе точно упал бы. Хотя пора бы уже и привыкнуть было к тому, что при общении с существами такого возраста и масштаба, привычные с детства истории и факты звучат совершенно по-другому. Взять вон, к примеру, моего «соседа по палате», Сергия.

— А там почти то же самое случилось, — Древо снова отвечало на невысказанные и даже не до конца додуманные вопросы. — Сашка-то Пересвет тутошний был, дебрянский. Здоровый, как медведь. В нём тоже Яри уйма была. Добрый был Странник, справный. Как тебя его видел, на этом самом месте. Зря он вышел с копьём тогда. С батожком-то яблоневым, что первое Древо ему в дорогу дало, больше шансов было бы. Ну, да что уж теперь. Вера у вас, человечков, странная: про что чаще говорят — в то и верите. А Таврул, сволочь, самого Чёрного Древа побег к палке своей привязал. Все заметили только то, что копьё его длиннее было. Уже тогда забывали многие, что не в размере дело-то. Челубеем у вас его звали, Таврула. Хостоврул тот, под Рязанью, братом его был. Хотя кровного-то в них мало общего оставалось — Ося будто заметил наконец мои вытаращенные сверх всякой меры глаза и снизошёл до пояснений.

— А Серый тогда Митяйку-то Боброка обучил всему, что сам знал, да при Дубе и оставил. От него-то род и знакомца твоего, Митяя, пошёл, — Древо замолчало, будто крепко задумавшись. Или задремав.

— Чё-о-о-орный во-о-оро-о-он, — затянул опять Сергий, будто опомнившись. За всё время рассказа Осины он, кажется, не вздохнул ни разу. Даже открытые глаза, уставленные в свод конусообразного купола амбара, не двигались. Словно перебирал в памяти давно прошедшие события, друзей ушедших вспоминал.

— Да твою ж мать-то, Серый! Хоть бы поновее чего завёл, что ли?! — грохнуло в голове так, что опять заболели изнутри уши, и я сморщился, закрыв глаза.

— Тьфу ты, и этого едва не оконтузило опять! Да что с вами делать-то, с хрупкими такими? — с досадой спросил Ося. Вопрос снова был явно риторическим.

Рядом с Хранителем стоял тот самый кег, что мы привезли из города с Шаруканом. Из него тянулась прозрачная трубочка, в самого деда Сергия. Который периодически создавал во рту отрицательное давление, заставляя напиток бежать в нужное русло. Мастер время от времени подходил и стукал ногтем по блестящему боку бочонка. Звук каждый раз менял тональность.

— Мастер! Отключи его уже! Задрал завывать. Вон Аспиду лучше соломинку дай, пока ему опять дурь всякая в башку не полезла, — забрюзжал Ося. Шарукан, поднявшись, шагнул в нашу половину «бокса для лежачих» и молча сделал, как просили.

— А почему я ничего не помню из прошлого той Машки? И вообще весь вечер — как на картинке Кандинского. Круги да палки какие-то, и непонятно ничего, — спросил я, радуясь тому, что Речью можно было пользоваться, не отрываясь от бархатного полутёмного.

— С каких это пор поляки рисовать научились? — удивился Ося.

— Про поляков ничего не знаю, тот русский был, Василием звали, если не путаю. Но уверенности никакой. Вчерашний-то день, и тот, как на мину наступил — всё в дыму и по кускам, — разжалобить его, что ли? Хотя, такого, пожалуй, разжалобишь.

— Ты, Аспид, про нейротоксины что знаешь? — внезапно прозвучал встречный вопрос Древа.

— Ну-у-у… Про ботулизм что-то помню. Кажется. Что если из вздутой банки ешь тушёнку — руки можно уже не мыть, — вспомнил я очередную военную шутку дяди Сени.

— Тогда тут тот же случай, что и с оптикой давеча. Не помнишь ты потому, что забыл, — до боли логично уведомил Ося.

— Ну блин! А как я тогда хоть чему-то научусь, если вы ничего не рассказываете? — закинул я провокационный вопрос.

— Потому что учиться тоже надо учиться! — отрезало Древо. Но предсказуемо не смогло остановиться по-стариковски. — Вот к чему тебе знания о том, как нейромедиаторы ведут себя в пресинаптическом потенциале, если ты из всей фразы только одно слово понял, и то наверняка неправильно. Признайся-ка, про пипиську подумал? О чём вам, молодым двуногим, ещё думать-то при слове «потенция», — Ося продолжал издеваться.

— Положим, подумал-то я про то, что scientia potentia est*, — скромно выпендрился я.

— О! Глянь на него, Серый! Спиноза гнутая у нас тут на полу лежит! Малюта Сократов! Латынью владеет, Аспид! — развеселился он.

— Чё-о-о-орный во-о-оро-о-он, что-о-о ж ты вьё-о-ошься-а-а! — неоригинально включился в беседу Хранитель.

— А-а-а-а, Тьма тебя подери! С вами, человечками, умом рехнёшься! Серый — фу! Фу, нельзя! — Древо шумело, пока дед Сергий не утих.

— Паразиты те, Чёрного Древа слуги, тоже живые. Всё живое из одного и того же сделано. Только для разного. Вот, к примеру, трава простая. Ты её съешь — и ничего, кроме поноса, не случится. А коровки-козочки — те молока дадут. Или травы другие взять — лиса да волк едят за милую душу, а ты с трёх травинок помрёшь, да погано притом, — дождался я светлого денёчка: Ося «включил» учителя природоведения. Перед глазами показывались травы, обычные и необычные, хищники и травоядные.