Попрощались с ней, как с родной, обнявшись и присев на дорожку, как водится. Одну наволочку и пакет из «Магнита», наполненный лекарствами, шприцами и системами для капельницы, она донесла до машины, положив в багажник, оценив его размеры с явным уважением. С двумя сложенными задними сидениями третьего ряда он и вправду внушал. Алиса уселась на задний диван, положив рядом сумку с чем-то, видимо, первой необходимости. Я пристегнул её ремнём, неловко протиснувшись между передним пассажирским креслом и Павликом, который так и не просыпался.

Когда Форд выезжал на улицу, что вела вдоль ЦУМа к выезду из посёлка, судя по навигатору, на котором я сразу же выключил звуки, баба Рая, едва заметная во мраке двора, крестила нас вслед.

Постов и кордонов на выезде не было. По двухполосной дороге в густом лесу, где вечер казался гораздо более поздним, чем был на самом деле, выбрались на шоссе, откуда на большой развязке по указателям и навигатору, свернули направо, на Карачевское шоссе. Форд набрал скорость, а я закрыл окно, что до этого было приоткрыто. Алиса на мой, заданный шёпотом вопрос, не дуло ли им там, отрицательно покачала головой. На трассе ветерок явно был сильнее.

Кашлять начали одновременно и она, и Павлик. А я понял, почему мы смогли так спокойно покинуть город. Не знаю — как, но в салоне оказалось полно чёрных спор, которые, как только их перестало выдувать сквозняком, начали садиться на мать с сыном. И Пятно в Алисе потянулось к ним навстречу, будто радуясь подкреплению. Ребёнок кашлял, будто просто чем-то подавился или неправильно сглотнул. Сестра, хоть и крепилась, видимо, до последнего, начала на въезде в город заходиться так, что я испугался. Найти родню и потерять её в тот же самый день — это уж слишком.

Очень повезло, что под вечер не было пробок, и светофоры как по заказу выдали «зелёную» волну. К нужному дому Форд подлетел, вылетев на бордюр и в кусты, под знаком «проезд запрещён». Перепарковываться мне было некогда — звуки, с какими дышала Алиса, не оставляли шансов на аккуратное вождение. Если навигатор не врал — помощь ждала нас с обратной стороны дома, обычной пятиэтажки в окружении берёз и, неожиданно, ёлок. У нас так посреди города пятнадцатиметровые разлапистые ели не росли. Если навигатор врал… Нет, об этом думать было нельзя.

Между подъездами было такое «антикрылечко» — вход, но не вверх, а вниз, в цокольный этаж. Судя по табличкам про ателье, пошив, и прочие бытовые услуги — путь был верным. Сестра, хрипя, лежала у меня на руках. Павлик, кашляя значительно реже, плакал у неё на груди. Из двери как раз выходила какая-то женщина, разглядывая молнию на сапоге, что держала в руках. Это было очень кстати. С криком: «Простите!» я влетел внутрь, и по полутёмному лестничному пролёту, кажется, проскользил на пятках, по каждой из восьми ступенек. Дальше две двери были открыты.

Справа, за рядом швейных машинок, из-за которых на нашу странную группу страждущих с испугом смотрели смуглые темноволосые черноглазые женщины, стоял прилавок, на котором был закреплен ключ. Старинной формы, с причудливой бородкой на длинной шейке, с гербом города на головке. Такие раньше, наверное, дарили властителям и князьям. И он был серебристым!

Из-за прилавка понимался навстречу смуглый седой усатый мужик с фигурой тяжелоатлета — квадратный, невысокий, но здоровенный и мощный, как бульдозер. Прищурив и без того не сильно широкие глаза, он тут же нырнул, скрывшись обратно. Вероятно, вид у меня был такой, что пугал не одних женщин, начавших верещать что-то на незнакомом мне языке. «Только бы не за дробовиком полез» — пронеслась мысль. Но здоровяк появился, когда между мной и стойкой оставалось пара шагов. И в руках у него был… термос. Простой старый термос, выцветший, зелёный, пластмассовый. С покрытой тёмными царапинами когда-то белой крышкой-кружкой сверху. Он свернул её двумя пальцами, выбираясь наружу и смахивая той же рукой с ближайшего стола всю швейную утварь. Нитки, пуговицы, лоскуты ткани и ещё какая-то ерунда улетела, как ветром сдуло. Красиво, как новогодний серпантин, расправилась в полёте лента швейного метра.

— Здесь клади! — голос у него в этом подвале звучал гулко, прямо на уши давил. Я положил до синевы бледную сестру на стол.

Седой крикнул что-то на своём языке. От сбившихся в кучу женщин отошла одна, постарше остальных, и бережно взяла на руки Павлика, тут же начав что-то нашёптывать ему на ухо. Вряд ли он что-то понимал, но плакать почему-то перестал тут же. Мастер, а я очень надеялся, что это всё-таки был он, с неожиданной осторожностью открыл пробку старого термоса, не дыша налил в крышку немного, и влил в рот Алисе. Её голова в его ладони смотрелась, как яблоко или апельсин — лапы у него были под стать фигуре. Ещё несколько коротких гулких фраз — и две брюнетки помоложе притащили откуда-то железный таз, в котором тут, наверное, кипятили бельё, и ворох тряпок. И, зачем-то, огнетушитель.

Когда-то давно, в какой-то медицинской книжке, невесть какими путями попавшей мне на глаза и в руки, я напоролся на термин «неукротимая рвота». Тогда, помню, ещё удивился — кому это пришло в голову совместить в одном определении романтически-революционное прилагательное и сугубо физиологическое существительное. Теперь же я воочию убедился, что автор был прав. Сестру начало натурально выворачивать наизнанку. Смотрелось страшно. Но страшнее стало, когда изо рта и носа посыпались в таз комки чёрной слизи.