— Деда! А-а-ать!

— Вот! Слышь, Серый? Дитё малое — а уже дело говорит! Ты или целиком пой — или пластинку меняй. А то надоедать начинаешь, — отозвался спящий вроде бы Ося.

— С-с-с-с… с-с-с-с, — начал было я, но сразу понял, что опять рано.

— Ты Речью говори, Аспид. Ры-ры-рано тебе пока ва-ва-варежку разевать, — Древо стебало меня, кажется, с того самого момента, как я очнулся. В амбаре. Рядом с дедом Сергием, которому при всём плохом освещении больше семидесяти бы не дал. И в таком же, как у него, корзине.

Увиденное вчера вспоминалось урывками, мутно и будто бы неохотно. Ярких картинок от всего вечера сохранилось три. Озорные голубые глаза Энджи над букетом красных роз. Чёрное глазное яблоко Машки, втягивающееся паучьими лапками обратно в орбиту. И то, чем закончилась вся эта проклятая заваруха.

В книгах, что я читал, иногда говорилось про могущественную силу того или иного дерева или деревянного предмета. Кто-то даже уверял, что святой Грааль был не выкован или отлит, а выточен из ствола смоковницы. Деревянный меч в руках Сеамни Оэктаканн делал из робких и забитых наследников Дану кровавых берсерков. На острове Алого Щита и мечей, и вариантов развития событий было ещё больше. Кресты и деревья, костры и колья в реальной истории, что я учил в школе и универе, упоминались редко, зато так, что в сознании отпечатывались намертво. Один Владислав Третий Цепеш чего стоил.

Когда осиновый кол сам вцепился в землю, стряхнув мои руки — это было странно. Когда вокруг тела твари из-подо мха начали пробиваться молодые зелёные побеги — удивительно и невероятно, потому что росли они буквально на глазах: двигались, извивались и плотнее стягивали всё реже дрожавшее туловище. Когда мох и верхний слой земли под ним разошлись с шипением и каким-то сырым стоном в разные стороны — я уже не видел. Потому что лежал лицом вниз в том самом мху. Последнее, что запомнил — как на моей левой руке, что тянулась к Энджи, вспыхнуло, завоняв палёной шерстью, Пятно размером с некрупное яблоко. То, что осталось после укуса бывшей Маши.

Когда я открыл глаза и увидел над собой стропила и крышу амбара — едва не захохотал, не заорал от радости. Шансов на то, чтобы снова попасть сюда, откровенно говоря, не было ни одного. Хотя нет, всего один и был. И он сидел рядом, свернув по-турецки крепкие кривые ноги, не сводя с меня раскосых глаз на загорелом круглом лице, морщин на котором, кажется, стало больше. Я хотел сразу же поприветствовать и поблагодарить Мастера и стариков-разбойников. Но разговор не задался. Вместо слов изо рта вылетело только прерывающееся шипение. И слюнями залился по грудь, как Павлик.

— Молчи, Аспид! — Древо «звучало» недовольно, но я, кажется, уловил некоторую неискренность. — Ожил — и лежи себе. Сейчас Солнце встанет — подкрепишься, полегчает. Немного.

— С-с-с… С-с-с, — попробовал было я не самое сложное слово «спасибо». Без успеха. Только язык свело где-то под самым корнем, да так, что едва не хрустнула подъязычная кость.

— Сы-сы-свистелку закрой и носом дыши! Ды-ды-дятел! — рявкнуло в голове. — Вот уж воистину говорят — с кем поведёшься. Сам Ярью швыряется без счёта, как метель — снегом, так и я с ним ту же моду взял. Года три жизни на тебя извёл, Яр!

— Благодарю, Осина, за помощь и за силу. — Со второго раза я перешёл-таки на Речь. — Как всё закончилось?

— О! Герой — портки с дырой! — весело влез в разговор Сергий. — Илейка, Хранитель Дуба, что под Володимиром-градом рос, за Окой, такой же был. Как очнётся — давай по сторонам смотреть, глазки голубые, детские, таращить да спрашивать: «это кто ж такое непотребство-то учинил?». И всё не верил, когда отвечали: «Так сам же ты, Илейка! Никак, запамятовал?».

— Похож, точно! — подхватило Древо. — А помнишь, как он сосенкой единой целый тумен, кого разогнал, кого в землю вколотил? А за ханским отрядом прям в лес кинулся, как в раж вошёл? А потом всё спрашивал: «Откудова тут просека взялась?». Ты ещё наврал ему, что вечор мёд ставленый закончился, так он и решил сам до Суздаля прокатиться — там, мол, уж больно вкусный варят. Да на троечке чтоб, да с колокольчиком — не босяк какой, чай.

Я внимал истории или байке, слушая двух дедов, старого и неимоверно старого. С которых, судя по говорливости, спадало сильное, тяжкое напряжение. И ждал, когда в Речи начнут проскакивать хоть крошечные паузы.

— Что с тварью той стало? — влез с вопросом в первую же из них.

— Ворога ищет, наперёд думает. Богатырь, точно. Жаль только — умишка недобор пока, — отреагировало Древо.

— Ну хоть не про девку первый вопрос — и то вперёд, — поддержал его Хранитель. Я снова «перешёл на приём», ожидая, когда схлынет очередная волна откровенных обсуждений моего слабого умственного развития.

— На дне Маруся, на дне. Аккурат рядом с Заряной пристроилась. Ил там жирный, липкий, тяжёлый. Не вылезет, не докричится до своих, — сообщил-таки Ося.

— Как? — я решил не тревожить их длинными вопросами. С тем, чтоб поговорить, у них снова никаких проблем не возникало.

— Подзабыл ухватки старые, конечно. Да вспомнились, как пора настала. Землица-то тут наша, родная. И всё, что растёт на ней — родня мне. Когда Бату-хан по Руси пожарами прошёлся — помогали. Тогда Липа возле Вщиж-города на Десне погибла. И Дуб, что на Бабинец-реке рос, — Древо прервалось, будто почтив память павших. Молчали все.