Длилось это, к счастью, недолго. Когда вместе с тяжким стоном изо рта Алисы вылетел последний ошмёток, квадратный мужик молниеносным движением, которого я почти не заметил, смахнул какой-то тряпкой с её лица всё лишнее и сбросил в таз. Отскочил к себе за прилавок и тут же появился со странного вида медным сосудом, похожим на высокий чайник с очень длинным носиком. Он залил из него содержимое таза. Запахло, кажется, керосином. Очень вовремя, очень к месту пришёлся аромат. А вот фраза, видимо, запоздала.

Мастер выудил из кармана каких-то чуть ли не бархатных шаровар, которые я только заметил, коробок спичек, чиркнул сразу тремя, для гарантии, наверное, и, не прерывая движения руки, бросил три маленьких кометы в таз. Пламя садануло к потолку ещё хлеще, чем днём у Алисы на кухне. Видимо, смесь ацетона с «Прелестью» была менее пожароопасной.

Здоровяк что-то прогудел по-своему. Все, кроме женщины с Павликом на руках, потянулись к выходу. Кто-то из них нажал несколько кнопок на панели справа от двери — раздался звук включившейся вытяжки. Судя по всему, серьёзной, промышленного типа. Столб огня опал, а слои дыма, начавшие было собираться на разных уровнях, потянуло к отверстиям в потолке ближе к той стене, за которой была улица.

Я держал в руках ладонь Алисы. Её лоб был покрыт каплями пота, волосы, тёмно-русые, такие же, как и у меня, прилипли к нему и вискам. Главное — она дышала. Часто, неглубоко, но без тех ужасающих звуков, что раньше. А потом открыла глаза. Сетка полопавшихся капилляров в них смотрелась так себе, конечно. Но факт того, что сестра была жива, все несущественные условности перевешивал. Она попробовала было подняться и завертела головой в поисках сына, но подошедшая женщина что-то успокаивающе сказала на непонятном языке, положила Павлика ей на грудь, и какую-то подушку типа диванной — под голову.

— Поздорову, Мастер, — повернулся я к седому, вспомнив-таки о правилах и вежливости, — по пути от синя камня к белому притомился я. Поможешь ли?

— Да? А я думал — просто так, поблевать забежали, — с деланым удивлением ответил он на чистом русском с каким-то едва уловимым южным оттенком. И от выражения, что, видимо, появилось на моём лице от неожиданной формулировки ответа, заржал, явно довольный собой. Засмеялась негромко и женщина, что придерживала за плечи сестру. И сама Алиса. Вслед за ней улыбнулся и я. Кто так смеется — вряд ли с минуты на минуту помрёт.

— На-ка, — отсмеявшийся здоровяк протянул мне крышку термоса.

Там оставалось ещё на глоток, наверное, зеленовато-коричневой жидкости. Я с сомнением посмотрел на сестру, на покрытый сажей тазик внизу. Принял крышку, кивнул и выпил одним махом. Вряд ли он спас Алису, чтобы отравить меня. Да и не хотелось обижать его отказом и недоверием. Как говорила мама: «В гостях воля не своя». А ещё про монастырь и устав, но о них сейчас думать не хотелось совсем.

— Спасибо. Горькая, зараза, как хина, — скривившись, я вернул кружку-крышку седому, что смотрел на меня с разгорающимся интересом.

— Ого, иммунный? То-то я гляжу — больно хорошо выглядишь. А где ты успел хины попробовать, чтоб так уверенно распознать? — казалось, в нём говорил учёный-естествоиспытатель, которому не было дела до всего происходящего, кроме конкретно этого вопроса.

— Нигде не пробовал. В книжке какой-то читал, запомнилось сравнение, — развёл руками я.

— Интересно. Это не хина. Это осиновая кора, — он смотрел на меня, будто чего-то ждал.

А у меня в голове зазвучал голос замечательного Леонида Филатова с предсказуемым: «Съешь осиновой коры — И взбодрисся до поры: / Чай не химия какая, — Чай природные дары!».

— Стало быть не врал классик про полезный минерал, — согласно кивнул я.

— Венера, глянь — иммунный, воспитанный, начитанный Странник! — довольно воскликнул седой.

— Виталий предупреждал, что надо ждать сюрпризов, Шарукан, — с улыбкой ответила женщина, что теперь помогала Алисе сесть на столе.

— Ну-ка, — странный слесарь со странным именем отошёл снова к стойке и вернулся с пластиковой запаянной «системой» для капельницы, точно такой же, какими нас снабдила в дорогу баба Рая.

Пыл естествоиспытателя в его чёрных глазах не утихал. Он достал трубку, отхватил кусок сантиметров двадцать старинным ножом с тёмным лезвием, покрытым узорами булатного вида. Один конец опустил в термос, что стоял открытым, а второй зажал пальцем. Прозрачный пластик диаметром в пять миллиметров в его лапище смотрелся еле заметной волосинкой. Трубочка вытянулась из ёмкости, пальца на три-четыре заполненная жидкостью. Моих. Если мерить Шарукановыми — где-то полтора-два.

— Не бойся, дочка, — прогудел он Алисе, что дёрнулась было навстречу, когда Мастер подошёл к ней.