Джулио хлопнул себя по лбу:

— Ах, я же совсем забыл о нем! Нужно попросить синьора подождать. Скажите ему… — он прервал свою мысль, провел средним пальцем по бровям, посмотрел на себя анфас, в профиль и скорчил рожицу, а потом вдруг улыбнулся Каттанео. Тот невольно улыбнулся в ответ.

— Скажите, что я назначил важную встречу, на которой решу вопрос в его пользу. А пока проводите синьора в библиотеку и попросите подождать. Велите подать ему чай, пирожные. Все, что пожелает.

Каттанео удалился.

— Дорогие друзья, прошу извинить меня, — сказал Джулио, вставая. — Вскоре мне придется покинуть вас на полчаса. Закончу одно дело с Балестриери и вернусь.

— Синьор граф, — встревожился парикмахер, — а как же ваш парик?

— Парик? — удивился Серпьери. — Да ведь парики уже никто не носит! Вы все злитесь на Французскую революцию, на якобинцев, а придется признать, что хотя бы в смысле моды революция уже победила старый мир.

— Только не для меня, — заметил Кальдерара.

— Маркиз, но вы уже не принадлежите современности, — парировал Серпьери, довольный, что может чем-то отплатить за укол, — вы — пережиток прошлого. Вы не в счет. Не понимаю, почему вы, Джулио, столь преданный моде, все же покупаете парик?

— Объясню вам, Томмазо. Парик нужен мне, когда я бываю в обществе пожилых джентльменов, которых очень уважаю, ну, скажем, в обществе Мельци д’Эрила [43] .

— О боже! — воскликнул Серпьери. — И он тоже не желает принимать новую моду. Ничего не понимает в современной эпохе.

— Я не стал бы утверждать столь категорично, маркиз. Ни в коем случае. Мельци — выдающийся человек. Может быть, самый умный и искусный политик в Милане. Но он не хочет изменять своему происхождению, не желает подчиняться вкусам простонародья… И я, признаюсь вам, восхищаюсь им. А вы, Горани, что думаете о Мельци?

— Как представляете его в своих воспоминаниях? — усмехнулся Серпьери.

— Мельци — аристократ старого склада, — ответил Горани. — Испанский гранд. Однако мне кажется, Веноза попал в точку. Мельци многое понял. Хоть он и носит традиционный костюм и парик, у него тонкий ум, и он патриот.

Аппиани поднялся со своего кресла и подошел поближе.

— Старый Мельци, — сказал он, — всегда будет на плаву, это я вам говорю. Я писал его портрет. У него стальные нервы. Он умеет оставаться невозмутимым, когда мы с вами теряем голову. Но вам не надоело говорить о политике, Джулио? Не мешало бы вспомнить, что нам еще надо поработать над портретом.

— Конечно, Аппиани, мы должны закончить его. Но сначала сюрприз, который я приготовил для вас и который, надеюсь, вам понравится. Хочу, чтобы при этом присутствовали и вы, мои друзья. Прошу вас, пройдемте в соседнюю комнату.

Заинтригованный Аппиани последовал за графом, поднялись также Серпьери, Горани и, как всегда нехотя. Кальдерара Джулио Веноза проследовал вперед Все прошли за ним в комнату, обитую светлым штофом. Здесь висело лишь несколько небольших полотен, но в глубине виднелось еще одно, скрытое под покрывалом.

— Готовы? — спросил Веноза.

— Прошу вас, Джулио, не тяните, — проворна,'! Аппиани.

Граф подошел к закрытому полотну и быстрым движением сбросил покрывало. На большой картине была изображена прекрасная светловолосая девушка. Казалось, она, подобно Венере, выходила из пены морской. Над ней летали чайки, как бы образуя венок. И тут раздался возглас Аппиани:

— Но это же моя картина! Моя картина! — художник обрадовался, как ребенок. — Молодец, Джулио, молодец! Вы разыскали ее! Я просто счастлив! Мне так жалко было, что она похоронена в каком-то мрачном аббатстве посреди моря.

Серпьери буквально рот открыл от изумления.

— Боже мой! — воскликнул он. — Какая красавица! Где вы ее нашли?

Кальдерара подошел ближе, изучая картину:

— Поздравляю, Джулио, ваша новая любовница действительно прекрасна. К тому же молода.

— Но это вовсе не любовница, маркиз.

— Ладно-ладно, кого вы хотите обмануть! — цинично усмехнулся Кальдерара.

— Да уж, в чем, в чем, а в женщинах вы разбираетесь, — продолжал Горани.

— Но я показываю вам произведение искусства, — возразил Веноза. — И тут следует отдать должное таланту Аппиани.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Кальдерара. — Теперь всем будем рассказывать, что любовница у вас — неосязаемая девушка с картины.

Серпьери и Аппиани рассмеялись.

Джулио покачал головой:

— Какой же вы… Фома неверующий! Совсем не понимаете, что такое любовь к искусству.

Джулио вошел в заполненную нарядными гостями залу маркизы дель Донго. Большая аллегорическая фреска целиком закрывала потолок. Античные боги и богини возлежали на облаках, а на них с обожанием взирали римские легионеры на колесницах. Боги роняли с пронзительно голубого неба гирлянды роз, вокруг которых порхали пухлые, с безмятежными личиками амуры. Этой умиротворенности явно недоставало простым смертным, прохаживавшимся под величественным плафоном.