Арианна внимательно осмотрела свое лицо. Нет, она не изменилась. Так чего же ей беспокоиться? Она взяла расческу и, глядя на Марту, вставшую за ее спиной, принялась делать прическу.

— Дорогая, какое платье наденешь? Зеленое подойдет?

Она не ответила. Положила расческу и взяла коробочку с тенями для глаз. Неторопливо набрала лопаточкой краску и аккуратно наложила голубой тон на веки, потом темно-золотистый на брови. Эти два цвета хорошо сочетались. Ее лицо опять обрело свежесть. Достаточно было неделю поспать вдоволь и хорошо питаться, чтобы вернулись прежние краски.

Голод, трудности, ужас и физическое напряжение, которые она перенесла за три месяца на вилле «Летиция», не отразились на ее лице. Смерть, ужасная смерть Джулио и Сальваторе, их чудовищно разбухшие в воде тела, раны на голове, которые она видела впервые в жизни, не оставили ни единой морщинки. Операция на колене, которую понадобилось сделать собственному сыну, и тот человек, которого пришлось убить, и дом, сгоревший у нее, на глазах — любимая вилла «Летиция», — не искалечили ее внешности. Падре Арнальдо отпустил ей грех убийства, но сама она не могла простить себя, забыть этот широко открытый рот, хватавший воздух. Ведь она лишила солдата жизни, оборвала ее, отняла у него радость существования. А ее лицо, несмотря ни на что, осталось таким, как прежде, даже круги под глазами не появились, и кожа гладкая.

— Синьора графиня, они заканчивают погрузку скульптур, взятых на первом этаже. Сейчас поднимутся сюда.

Это вошла Джизелла. Арианна посмотрела на ее отражение в зеркале. Девушка была бледна, веки опухли. Она ужасно испугалась, и Арианна понимала ее, однако сама не испытывала никакого страха, только нежность к столь перепуганной девочке.

— А вам разве не страшно, синьора графиня? — спросила она.

— Нет, Джизелла, теперь мне уже не страшно. Да и ты не бойся. Они ничего не сделают. Унесут скульптуры, заберут картины, но нам ничего не сделают. Возвращайся к себе, дорогая, и успокой остальных. Скоро приедет граф Серпьери и составит нам компанию. Иди, помоги сервировать стол. Скажи Джованни, чтобы накрыл на двоих в соседней гостиной.

Джизелла вышла.

— Подойдет такое? — спросила Марта, показывая в зеркало платье персикового цвета с белым кантиком на рукавах.

— Нет, не это! Оно слишком идет мне. Не хочу надевать его для графа Серпьери. Это излишне. Хоть я и готова стать его любовницей, не следует столь открыто предлагать себя.

Марта нахмурилась и ушла в гардеробную за другим платьем.

Персиковое платье, подумала Арианна, она еще ни разу не надевала, и не хочется делать это впервые для графа Серпьери. Да, но тогда для кого же? Джулио больше нет. Она перебрала в памяти всех друзей мужа. Никто не достоин такой чести. Может быть, Марио? Да, для него она надела бы это платье. Она удивилась. Марио она больше никогда не увидит. Они злобно оскорбляли друг друга при последней встрече. Хуже, чем неприятели, готовые столкнуться на поле битвы. Но бойцы осыпают оскорблениями противника, чтобы распалить себя, обрести силу и мужество, отогнать мысли об отступлении и действовать безжалостно. Падре Арнальдо как-то рассказывал ей об этом. Именно так вели себя и они с Марио. А может, Марио и не был вовсе таким озлобленным, может быть, только ей одной все представляется в таких кровавых тонах.

За последние три месяца она видела столько крови. Слишком много мертвых. Сначала тело мужа; потом там, в Арсенале, трупы на вилле «Летиция» и брошенные на дорогах… Нет, хватит воспоминаний.

Она осмотрела свое лицо, желая убедиться, что не переусердствовала с красками. Опять вошла Джизелла, остановилась у балкона, всхлипывая.

— Ну, что там еще случилось? — спросила Арианна.

— Еще кареты подъехали, — сквозь слезы проговорила девушка, — они увезут у нас все, даже кровати. Что мы тогда будем делать?

— Успокойся! Зачем им кровати! Им нужны картины, что амсят тут, на втором этаже.

Арианна хотела подкрасить губы, но они дрожали. Ладно, решила она, улыбаясь, графиня Веноза не должна унижаться до чувств, какие владеют ее служанками. Она — графиня. Самое большее, что она может позволить себе, — швырнуть помаду в зеркало и вскипеть гневом против Бога, этого безжалостного тирана, заявить Ему, что их дом был лучше любого рая, пока не убили Джулио. Пока не явился Наполеон.

Внезапно оглушительный грохот потряс весь дом, как будто упала с большой высоты статуя. Даже зеркала задребезжали. Арианна положила помаду и прислушалась, глядя на мертвенно-бледную Марту, съежившуюся в кресле и зажавшую уши. Чей-то голос на чужом языке ругал кого-то во дворе, произнося слова, не предназначенные для дам.

Возле зеркала стояли два флакона с духами. Арианна взяла один из них в форме амфоры и понюхала. Нет, запах слишком резкий. Выбрала другой флакон, цилиндрический, и капнула на мочку уха, на запястье, за корсаж.

— Неужели тебе и в самом деле не страшно? — удивилась Марта.

— Нет, не страшно. Я уже ничего не чувствую. Так лучше.

— Это твое спокойствие страшнее слез всех служанок и моего ужаса. У меня внутри все дрожит. А ты не гордись своим равнодушием. Я думаю, страх вернется, и тебе станет так же жутко, как мне, как всем другим. Сейчас тебе кажется, будто уже больше нечего бояться в жизни. Но тебе многого следует опасаться в себе самой. Ты должна защищаться от равнодушия и снова обрести способность пугаться зла. Должна найти в себе силы опять полюбить кого-то. Тебе же всего двадцать два года. Ты не можешь сидеть перед зеркалом этаким каменным изваянием, ты бросаешь вызов самой себе, я знаю тебя, но мне не нравится цель, которую ты поставила перед собой;

— Я не хочу больше слушать тебя. Ты уверяла, что мне не следует ненавидеть Марио. Я так и сделала, я простила его. Ты говорила, что я не должна оглядываться на прошлое, никогда не должна жаловаться, а смело смотреть вперед, я так и сделала. Я не жалуюсь, как видишь. Не оплакиваю смерть Джулио, не плачу по дому, который сожгли, по тому человеку, которого убила, не лью слезы из-за этих варваров, что грабят нас, не плачу, нет! Но ты не можешь требовать, чтобы я боялась. Чего я должна бояться? Своей жизни? Какое мне теперь дело до моей жизни? Внутри во мне образовалась какая-то скорлупа, которая становится все тверже и крепче. И мне кажется, будто прошли годы, и в то же время как будто все случилось только вчера. Кто-то командует на чужом языке в моем доме, а я собираюсь обедать со своим молодым поклонником. Ты выбираешь мне подходящее платье, и я рада. Более того, испытываю странное чувство облегчения, свободы именно теперь, когда мне совсем не страшно, когда я ничего не боюсь. Мне нечего больше терять, поэтому я свободна. Мое сердце зачерствело, и я собираюсь воспользоваться…