Марио почувствовал острую тоску по Тремити, по Арианне, по столь недолгому, но счастливому времени, проведенному вместе с ней. И сожалел об ошибке, которую совершил тогда, женившись на Граффенберг. Вспомнил и обман Арианны, и ее ненависть к нему. Тогда, в «Ла Скала», она выглядела непримиримой. Злоба сверкала в ее голубых глазах, подобно острию бритвы. Конечно, он словно ослеп, поверив сказке про ее бегство с каким-то рыбаком. Конечно, он женился на Граффенберг для того, чтобы осчастливить мать, но отчасти и оттого, что опротивел самому себе. Но и Арианна хороша: обманула его и предала! Да-да, обманула с этим Венозой. Ее предательство заставило навсегда разувериться в каких-либо добрых чувствах, вообще в существовании настоящей любви.

И все же ему мучительно недоставало Арианны. Марио почувствовал, что комок стоит в горле. Стиснул челюсти. Он не будет жалеть самого себя, не имеет права. Его вынудили пойти на поводу у событий, и теперь он должен расплачиваться. И вполне справедливо.

Маркиз поднял голову и обнаружил, что он во дворике не один.

В другом его конце неподвижно сидел какой-то человек в темной одежде, видимо, глубоко задумавшийся. Марио встал и направился к своей лошади. Ему ни с кем не хотелось вступать в разговоры. Пришлось пройти мимо незнакомца, и маркиз узнал его. Это оказался кардинал Фабрицио Руффо.

Не узнать его было невозможно. Осанка, жесты прелата невольно оставались в памяти даже самого невнимательного человека. Марио встречал кардинала в Неаполе и Казерте. Двор Бурбонов относился к нему с недоверием. И все же кардинал слыл одним из самых влиятельных иерархов церкви.

Еще малышом Руффо приглянулся папе Пию VI, вырос на глазах его святейшества и со временем стал в Ватикане премьер-министром. Кардинал прославился как неутомимый реформатор, едва ли не якобинец. В знак приветствия Марио склонил перед кардиналом голову. Руффо посмотрел на маркиза. Взгляд кардинала веял холодом. Однако в нем сквозила и печаль.

«Может быть, он тоже одинок, — подумал Марио, — и так же, как я, приезжает в эту обитель покоя, огорченный тем, что произошло в Неаполе и что делается сейчас в Палермо».

Внимательный взгляд кардинала слегка посветлел. Руффо узнал Марио.

— Дорогой маркиз, — заговорил он. — Отчего вы не в Палермо? Там столько веселья в эти дни…

Сердце Марио словно пронзила стрела. Что хотел сказать кардинал? Упрекнуть, что двор проводит все свое время в празднествах, а иноземцы тем временем грабят его родину? Но на лице священника не было заметно ни тени иронии. Напротив, он дружелюбно улыбался. И печаль, которую Марио заметил в глазах прелата, исчезла.

— О нет, я не вас порицал, маркиз, — поспешно добавил Руффо, заметив смущение молодого человека. — Я не хотел упрекнуть именно вас, будто вы тратите время на праздники. Я только не мог не выразить свое недовольство тем, что двор и знать не находят лучшего занятия в столь тревожное время.

Марио вдруг сообразил, что ведет себя бестактно. Перед ним сидит князь церкви, а он стоит как истукан и молчит.

— Простите меня, ваше высокопреосвященство, — извинился он, подходя ближе к кардиналу. — Эта встреча настолько неожиданна для меня… Никак не думал встретить вас тут.

— Может быть, мы с вами здесь по одной и той же причине, не находите?

— Ваше высокопреосвященство, признаюсь, я чувствую себя ужасно в наши дни. Очень плохо.

— Об этом говорят ваши поступки, маркиз. Я узнал от аббата, что вы часто приезжаете сюда в одиночестве. Обдумываете, очевидно, что делать.

— Я растерян, ваше высокопреосвященство. Королевство, на мой взгляд, в безвыходном положении. Мы пядь за пядью отдаем свою землю. У неприятеля силы настолько превосходят наши…

— Вы полагаете, маркиз? Действительно считаете, что вражеские силы превышают наши?

Кардинал поднялся и дружески взял его под руку, иаправля-ясь к аббатству. У главных ворот двое монахов низко поклонились им.

— Какими силами располагал генерал Шампионне? Раше они превосходили наши?

— Конечно, нет, ваше высокопреосвященство. По данным штаба, барон Мак располагал гораздо большей численностью войск, но они были менее дисциплинированными. Не армия, а сброд какюй-го.

— Совершенно верно. А кто сражался с большим мужеством, кто действительно противостоял французам?

Марио растерялся. Куда клонит прелат? О ком он говорит? И маркиз решил высказать все, что думает, со смелостью, которая представлялась ему огромной:

— Может быть, все, что я скажу сейчас, окажется для вас неожиданностью, ваше высокопреосвященство. Но если быть искренним до конца, то я думаю, единственные, кто действительно отважно сражались, это… люмпены. Да, простой народ и люмпены, нищие.

— Совершенно верно! — воскликнул кардинал. — Только они и сопротивлялись французам, когда все наши солдаты разбежались. И даже наши «дорогие друзья» французы признали, что лаццарони [58] оказали им героический отпор, который, несомненно, войдет в историю войны. Но у народа не было ни генералов, ни офицеров. Как, по-вашему, маркиз, почему французам, несмотря на все злодеяния, чинимые ими, удается завоевывать Европу?