Она хорошенько присматривается к тому, о ком говорит Колли, должно быть, Бартова возраста, но двигается со степенностью старшего. Похож на палку, одетую ветром, и ночи не переживет.

Когда возвращаются к своему ночлегу, Глухой Том выставляет четыре пальца, напоминая, за сколько дней они задолжали.

Она смотрит, как город захватывает зима. Она в этом году ранняя. Как прибирает к рукам свет, как шлет разгуливать по улицам отчаяние. Или укладывается рядом с вытянутыми фигурами, какие есть в каждом проулке, дворе и на каждой лестнице. Что ни день, город словно все глубже в нищенствовании, все глубже в потоках тех, кто приходит сюда из глухомани и скапливается на причале, ждет отправки. Они отплывают на кораблях, которые, по словам Барта, вывозят из Ирландии всю еду, и если это правда, думает она, интересно, как такое допускается.

Прикидывает, как город способен держать в себе стольких, а вдобавок как способен он держать в себе столько влаги. Дождь свисает с карнизов и заливает лужами каждый угол, проникает в обувь, прогрызает накидку, въедается в мозг, пока больше не можешь думать ни о чем. Они стоят под навесом какой-то лавки, пока на них не принимаются орать, и она видит, что у будь здоров скольких лавок опущены ставни, а Барт говорит, многих обычных лавочников из торговли уже выдавили.

И все же Новый городок – другое дело. Никогда не видела она людей, непрерывно столь довольных собою. Мужчины-кочеты в изысканных нарядах перед величественными каменными зданиями беседуют о серьезных материях. Разгуливают под парасольками женщины, облаченные в экзотические шляпы, ленты и оттенки. Эк дождь при всех его жадных пальцах не в силах прикоснуться к ним, пусть грязные улицы и марают им сапожки.

Она стоит с Бартом возле кофейни, тянется взглядом в надписанную витрину, ничего подобного сроду не нюхивала. Люди внутри читают газеты, прихлебывают и болтают. Скулдыжники, говорит Барт. Хуже нет, когда мужчины ведут себя как бабы. Она не понимает, что он имеет в виду, но и не переспрашивает, должно быть, чудное слово, какое он вычитал в газете. Наблюдает подобных мужчин в кофейне и наблюдает подобных мужчин на улице и думает, что эти люди родились чистыми, родились в более высоком положении, тогда как мы, все остальные на земле, родились в положении низком, и все сводится к тому, кто ты такой и откуда происходишь, и какая удача тебе досталась, и ничего с этим не поделать, лишь отнять у них, потому как не стать рыбе птицей, однако носить птичьи перья рыбе не мешает ничто.

Они ежедневно возвращаются к кухне, иногда не попадаешь внутрь, а иногда попадаешь. Она смотрит, как плескучий половник выгружает жидкий суп, одновременно чувствует и радость, и ненависть. Горбушка хлеба. Комната полнится мерзкими запахами и сербаньем, человек, собирающий плошки, порыкивает. Лучше быть снаружи, думает она, где можно бродить по пристаням, смотреть на задние дворы высоких домов, на задние дворы лавок и магазинов. Они ходят по улицам и устремляют повсюду взгляды свои, однако слишком уж многими глазами смотрит им навстречу город, долга каждая улица, что сглатывает твои силы и ничего не дает взамен. Все заперто на засовы, и никогда не видала она столько сторожей и полиции, и сам же за них и думаешь, ходишь виноватым за собственные мысли о том, что хочешь у них украсть. Барт шепчет, надо осторожней, сегодня их уже дважды приметили и пошли за ними юнцы из банды Райена, говорит, их узнаешь по тому, как они повязывают шейные платки, забирают только лошадей и деньги, но, может, уже все поменялось. Те двое пытались нас раскусить. И она теперь видит их повсюду, любой шейный платок – знак, а может, и нет, поди разбери, кто есть что в этой сумятице города.

Сегодня Глухой Том явился с неким темнеющим человеком, тот встал, глаза горностаевы, и сказал, вы этому мальчонке должны за семь дней. Предупреждение сделал им. А сейчас два часа. Она стоит под аркой с Бартом, смотрит в не-небо и как оно опустилось навстречу этой не-реке и замесило из нее море. Словно Шеннон всю ночь набрякал до чего-то безглазого и спокойно злонамеренного, а теперь оно залегло и выжидает. Но чего ждет? думает она. Всего того, о чем ты думать не желаешь. Этот ветер забирается в каждый рот.

Колли говорит, тебе небось интересно, почему Бог не сотворил нас кем-нибудь другим, при Его-то возможностях, – разве ж не было б куда лучше оказаться львом, лизать себе горячие яйца где-нибудь в Африке, или же слоном в Индии, – даже орлом, что машет крыльями над Уиклоу, было б куда лучше, кому охота быть ирландцем, рожденным в сырость, – а еще, между прочим, не первый день не вижу я ни единой крысы, и ты понимаешь, что это значит.

Фу.

Грейс.

Чего?

Знаешь что?

Что?

Так жить нельзя.

Иди нахер тогда.

Барт говорит, что-что?

Она оборачивается и вперяется в Барта, тот вдавливает нож в пятку негодной своей руки. Плоть усеяна красными отметинами. Ее ярость срывается в крик, и она чувствует себя другим человеком, слушающим ее. Вышла вся наша удача. Надо было поживиться богатствами этого города, а мы вместо этого без гроша и делается только хуже. Зачем мы вообще сюда пришли? Это все из-за тебя. Ты же это предложил. В глухомани было б лучше.

Барт сдает назад к стене, словно у слов есть кулаки, и глаза у него делаются странные, взгляд сплавляется с холодом и дождем, и с тем, что пробуждается в любой душе, изголодавшейся по холе, и с тем, что пробуждается во всех душах в таком вот городе, и она видит, что таится в тех глазах, и знает, что это страх.

Он говорит, может, пора заложить мою накидку.

Она ревет, заложи накидку, и холод прикончит тебя за неделю.

Колли говорит, хер клубнерукий.

Ей снится внезапный проулок, стены высоки и темны, и ватага детворы, что налетает на них, вовсе не детвора, а волки, рвущиеся пожрать им сердца. И лишь когда кажется, что у глухого мальчишки того и гляди уже не хватит пальцев на руках, Барт находит им новое жилье. Она оглядывает дом-развалюху, следует за Бартом через подпол в комнату, темную почти начерно. Влага из разбитого окна летит сквозь тьму на тела спящие или тела в смертных муках, а может, они мертвы, думает она, и на самом-то деле какая разница, нам во всяком случае не придется платить.