Грейс говорит, вы как бы в чистилище?

Мэри Брешер смеется девчоночьим смехом. Ну вот опять ты со своими чудными вопросами. Признаюсь, давно уже никого не встречала. Ты первая, с кем я заговорила. Скучаю по своему супругу. Не могу его отыскать. Рассказать тебе, как мы познакомились?

Грейс тянет руку и снимает репей, застрявший в складке плаща Мэри Брешер.

Мэри Брешер говорит, что с тобой? До чего скорбное у тебя лицо.

Грейс говорит, я больше не понимаю, что есть что.

В каком смысле?

Когда-то я считала, что знаю о мире все, но теперь кажется, будто ковыляю по нему, словно слепая. Скажите, как вы думаете, всяк в мире рожден навеки привязанным к своему положению?

Про это мне неизвестно. Несомненно то, что в смерти всяк в одинаковом положении.

Мне кажется, рыбе не стать птицей, а если рыба попробует взлететь, птица ее схватит. Возможно, таков естественный порядок вещей. Но отчего ему обязательно быть таким? Я только что видела, как люди богатого хозяина дубинами забили бедняка до смерти. Вырыли западню, чтобы поймать его, как зверя или как рыбу, если задуматься, – вытащили его, словно рыбу из пруда. Выклевали глаза своими клювами. Теперь все стало хуже. По-моему, чтобы рыбе выбраться из воды, нужны какие-нибудь волшебные силы…

Хрусть-шаг да движенье, и вот уж идет к ней Барт, а Мэри Брешер исчезла. Барт подсаживается к ней, лицо его – глина и грубая борода.

Говорит, мне показалось, я слышал голоса. Опять сама с собою болтаешь?

Она загадывает желание, стоя среди поля коней. Знает, в чем мысли Барта врут. Они вновь в той яме с Макнаттом, та же мысль пытается отменить то, что навеки закреплено во времени, и все равно ум ее этого хочет. Ее мысли пытаются удержаться за некий миг Макнатта. Его болтливый рот и как пытаешься от него захлопнуться, и вот тебе, пожалуйста. Позднее они сидят на углу какого-то поля под высоким кустом, смотрят, как прогорает костер, ни слова меж ними.

Наконец она говорит, как думаешь, ему просто не повезло? Думаешь, сам сотворил себе неудачу?

Барт ворошит палочкой остывающую золу. Говорит, помнишь первую ночь на горе, ту ночь, когда хрустнул какой-то камень, словно пистолет выстрелил, и мы с тобой оба чуть не обделались, а Макнатт сидел и весь трясся от смеха. Он положил тот камень в костер, чтоб нас напугать, но шум, когда камень рванул, сообщил любому, кто б ни слушал, где мы были той ночью. Ничего не умел без балагана. Таков был Макнатт. Но надо отдать ему должное. Он отказывался жить за счет надежды.

Лукавый болтался по этим западным дорогам, шляпу свою снимал в каждом селенье. Она смотрит в вечное-здесь облаков, в их очертаньях пытается измыслить зверей, но не получается. Вместо них видит очерки детворы, какая тащится хвостиком за истрепанными стариками, бредет изможденно и жаждая света.

Колли говорит, как думаешь, Барт сам с собою печален?

Ей кажется, что, может, так оно и есть. Лицо у Барта все более осунувшееся. Словно не видит он теперь дороги, но зато провидит впереди такие дни, какие и себя забудут к прозиманью. Не успеешь оглянуться, как уж и Саунь вот он, мир во тьме, и дальше что? Эк слово зима заставляет подумать о Блэкмаунтин, о сине-хладных ее оттенках, о кличе ветра с ледяной крупой. Те ночи, когда буря треплет дом, словно некая великая сила явилась стрясти их с холма. Сейчас то же чувство, словно грядет некий великий ветер, нечто неопределенное и невообразимое, нечто большее, чем весь мир, что движется, сокрытый промеж света.

В каком-то мелком городке им встречаются две хорошо одетые женщины, трясут перед ними банкой и просят денег на строительство новой церкви. Нищенство подступается льстиво, просительно, заметив качество их накидок.

Лучше уж ловчить впотьмах, чем становиться такими, думает она. Тенью скользят они мимо немалых поместий, пробуют землю палками насчет ловушек, высматривают сторожей, цыкают на сытых собак. Простукивают водостоки поместий получше в поисках тайников с деньгами, выискивают картофельные погреба и сбивают замки с кладовых. В лучшем случае найдешь мешок муки, одинокий на полке. Сморщенную морковку, оставленную коню. Горбушку хлеба. Она сгребает в ладонь хлебные крошки с какого-нибудь стола, и цыкают на нее укоризненные ходики. Разок находят они клад – ящик семенного картофеля, отрастившего себе руки-ноги, запрятанного под землю на грядущий посев. Они жарят добычу на костре, и Колли говорит, если вдуматься, мы сейчас съели целое поле будущей картошки.

Минуют в закатных сумерках город Нину и смотрят, как загорается поле в кольцевом факельном огне. Какой-то разъездной балаган обустраивает свои фургоны и лошадей. С изумлением видит она очерк мужчины на ходулях, странное и медленное насекомое, бродящее в темноте.

Думает, эти последние несколько дней на дороге полно было всякого странного. Бычок того богатея, стоявший на валуне, словно боялся того самого поля, на котором стоял? А лошадь та лицом к дереву, словно отвергала сам вид этого мира? А малахольный, что прошел мимо с улыбкой во все лицо, в крови, наблеванной на рубаху? Это провозвестники, точно. Каждый воз с мукой сопровождают на дороге солдаты. И это в великих долинах Типперэри, где поместья иногда с целый город. Им попадаются деревни, где сады ухожены, дома украшены и под черепицей. Великие поля кукурузы проливают цвет свой в мир. Как тянут шеи под сверкающие серпы. И все же есть селенья, сквозь которые необходимо шагать зажмурившись, где трава прорастает сквозь пороги, где поля постигают цвет лишь от солнца. Те-кому-всё и те-кому-шиш, говорит Барт. Еще год, и страна рассыплется.

Она думает, в таких селеньях вид детворы, вот от чего горя больше всего. Видала она детишек в горячке, детишек тощих от долгой болезни, но вот таких детей не видала ни разу. Кто-то из этих детей остается без голоса. Мальчишки без криков. Мальчишки с волосатыми лицами. Девочки, превратившиеся в старых ведьм. Дети, каким приходится жить стремглав, чтоб к Сауню нацепить маску смерти.

Барт говорит, не думаю, что страна в этом году станет поворот на зиму праздновать, кроме этих вот больших поместий. Вообрази, какие пиры они закатят. Вся работа в полях завершена. Кладовые полны богатств. Готовить пироги да печенья, и варенья, и окорока, и языки. Нам шепотом наказывали оставаться поближе к костру: во тьме бесы ждут, чтоб нас сцапать. Но бесам больше ни к чему болтаться во тьме. В этом году они даже не подождут до Сауня.