Этот бормочущий город, и тут веки у нее размыкаются. Ох! Ох! Она видит два низких трущобных дома, и небеса между ними дуют холодом вдогонку холоду. Рот у нее – торф, голова порублена заступом. Вот это все-кругом-больно. Ох! Ох! Ох! Она потрясенно смотрит на свои синие пальцы, стягивает их в кулаки и сжимает себя в дрожащих объятиях. Колли говорит, эй, мук, ты проснулась? Она не может слушать, эта голова с сухими мозгами и эта боль превыше чудовищной. Ты слушаешь, мук, я пытаюсь тебе сказать. И вот тут она осознаёт, что накидки у нее нет. Со внезапной бдительностью вскакивает она, перекошенно опирается на дверной косяк и пытается посмотреть под ноги. Колли!

Два уличных уборщика с тачкой враскачку идут мимо, таща за собой вонь человеческих нечистот. Глаза одного спрашивают, все ли с ней в порядке, и ее глаза разглядывают его, словно это он забрал у нее накидку, но он просто уличный уборщик, какой-то старый дурень, обмакнутый в грязь. Она оборачивается и смотрит на дверь, под которой спала, на эту дверь, которая оставила ее без чувств, дверь, что украла у нее накидку. Город хладен, а небо бесплодный простор. Вопящих чаек хочется поколотить. Думает, что ты с собой сотворила, ноги у тебя облиты рвотой выпивки, и все воняет ссаками.

Идя, не видит она города, но вперяется в загадку себя самой, ищет в уме повесть ночи, но ничего там нет, кроме тьмы. Эк налетает пожирающий голод и этот снедающий холод, и ночь она теперь видит словно в осколках какого-то сна.

Барт!

В комнату к ним он не возвращался. Она склоняется к женщине, нахохленной возле незажженного очага, и спрашивает, не видали ль его. Женщина исторгает долгий выдох, словно последнее, что осталось от ее призрака. Снаружи смывает Грейс лицо ледяной водой из-под крана, и мальчишка пытается взять с нее мзду, пока Колли не гонит его прочь.

Слушай, мук, говорит он, выкинь того мелкорукого мудня из головы напрочь, нам без его дурной планиды куда лучше.

И все ж она до больных ног бродит по городу. Это странное чувство, что нашло на нее. Видит его квадратные плечи и печатный шаг у каждого мужчины, который чужой. А что, если ты станешь попрошайкой, как все остальные, теперь все иначе, и вот так оно есть, но все станет и лучше, ей-ей. Она выклянчивает табаку у старого моряка с мазутными пальцами и рыбьими женщинами, вытатуированными у него на руках. Водянистые морщинистые глаза его оценивают Грейс с головы до пят. Спрашивает, не пойти ль ему с ней, но Колли шлет его нахер. Она приглушает голод куревом, смотрит, как какой-то парень валится под ударами двух констеблей, как его вздергивают на ноги, и она желает, чтоб оказался это Барт, потому что в таком случае он хотя бы нашелся.

День в ночь, ночь в день, и она думает, что обошла в этом городе все до единой дороги, фабричный дым становится един с утренним туманом, наползающим с реки, и как теперь разглядишь, кто Барт, а кто нет? Она думает, вот это и есть жизнь, великое невидение, люди, забравшие у тебя накидку, исчезли в тумане, и люди, до кого тебе есть дело, исчезли в тумане, а ты продолжаешь жить, как будто тебе все видно.

Ее осеняет, что Барт подался северной дорогой в Голуэй без нее. Голод теперь еще хуже, и она тянет за рукав пригожих мужчин, прося монетку, а Колли тарахтит ей на ухо всякое странное: бада-бада, говорит он, пошли вон в ту хлебную лавку, ограбим ее, бада-бада, а ну давай ограбим вон того парнягу, продающего связку крыс на бечевке.

Как после стольких часов на ногах голод волком пожирает тело. Надо сделать все возможное, и какая разница, если тебя повесят. Она пробирается через заднее окно в чей-то дом в Новом городке, нагло, посреди дня, натыкается на ребенка в высоком стульчике, Колли корчит ребенку рожи, а она вышептывает у него из ладошки молочный хлеб, слышит шаги в коридоре, выбирается через окно наружу. Задышливый бросок к высокой стене. Колли орет, тупая ты сучка, надо было хватать что-нибудь на продажу.

Она думает, надо было хватать накидку.

Она предлагает подержать лошадей за плату. Не считает часов в комнате, но лежит, ворочаясь в холоде под звуки кашля, прислушивается к тяжелым шагам какого-то старика, пробирающегося низким подполом и вдоль стены, взглядывает и понимает, что это Барт. Даже в этом полусвете видит она, что он уничтожен, лицо окровавлено, ноги босы, на теле ни накидки, ни жилета, нет ни ножа, ни ножен. На нее он не смотрит, а падает тряпкой у стены напротив, безмолвно свертывается калачиком. Она идет к нему – Ох! Ох! – и он дрожит, и она обнимает его за плечи.

Ох! Ох! Ох! Ох!

И вот прочь из этого проклятого города. Дождь и далекие края шепчут какую-то старую сплетню: историю мира, всё и ничто. Теперь они бродяги на дороге, как всякий прочий. Идут с протянутой в нужде рукой. Она смотрит, как зимний свет набрасывает на все пленку влаги, что придает земле бесплодный глянец. Весь этот зеленый мир, уходящий в свой цвет умиранья.

Они стоят в канаве, облепленный глиной почтовый дилижанс содрогается мимо, Барт держится за ее локоть.