Кощей проворно соскочил с коня.

– Что правда, то правда, мертвые смирно лежат. Но и живой не дрогнет, коли смерти не убоится. Иди ко мне, храбрец, я твою дрожь навеки уйму.

– Нашему бы теляти да волка поймати,- усмехнулся царевич.- Опосля бахвалиться будешь.

Скакнул Иван вперед, ровно серый волк из чащи, да ни у одного серого волка отродясь клыков таких не бывало. И угодил Кощей Бессмертный аккурат промеж двух мечей, и врубились они в тело его, и принял он в себя довольно яду, чтоб отравить всю орду татарскую. Завертелся, задергался да и затих.

– Ан вышло!
– тихо, как бы про себя, вымолвил Иван.

То ли яд поразил Кощея, то ль заклятье - никому не ведомо да и знать не надобно.

Смерил царевич взглядом костлявое тело, на земле распростертое, и только головой покачал. Никогда прежде ни рубить, ни казнить ему не доводилося и, даст Бог, не доведется более. Отнять жизнь легче легкого, поди вороти ее потом! А потому стал он на колена и осенил крестным знаменьем сперва себя, затем Кощея Бессмертного, завещая Богу душу его в надежде, что примет он ее, как принял, говорят, даже черную душу Иуды

"Да убоится всяк пламени адова,- внушал ему владыка Левон Попович,- но коли милость Господня так велика, что и предела не имеет, стало быть, в аду шаром покати".

Покосился Иван на Марью Моревну да на черного Кощеева одра, так исхлестанного плетью да исколотого шпорами, что чудом в остов не превратился.

– Ах ты, бедняга!
– пожалел его царевич и погладил по взмыленной морде.

Мог тот говорить человечьим голосом иль нет, порой и человеку, и зверю никаких слов не надобно, одного вздоха довольно. Взял Иван его под уздцы, а конь как взвейся на дыбы, лишь передние копыта в воздухе замелькали. Увернулся Иван от копыт, но не испугался - понял, что вороной только грозится, а топтать не станет.

Лицо Марьи Моревны было бледно, а голос тверд:

– Он с хозяином остаться хочет. Предоставь его судьбе аль волкам лесным.

Иван расслышал в голосе жены ту же беспощадность, что подвигла ее взмахом руки положить пять тысяч татар. Теперь в голосе этом не одна беспощадность была, а и мстительность. И впрямь, могла ль она жалеть коня, дважды в неволю ее увозившего?

– Воля твоя,- пожал плечами царевич.

– Мечи не забудь.

Иван поглядел на свое оружье, пригвоздившее к земле труп Кощея, и качнул головой.

– Пущай тут остаются.

– Воля твоя,- повторила Марья Моревна его слова и привязала палицу к седлу Бурки.- Садись, мешкать недосуг.

Издали донесся заунывный вой, и оба коня уши навострили.

– Вот и гости на ужин спешат,- добавила Марья Моревна. Посмотрел Иван на закаченные в ужасе глаза вороного и упрямо сжал губы.

– Нет, не брошу его тут Немой аль говорящий, а все ж заслужил лучшей участи, нежели достаться волкам на съедение. Слышь, Марьюшка, ежели тебе на него глядеть противно, так я потом сбрую с него сыму да выпущу на волю, дай только вывести из волчьего леса.

Он опять взял под уздцы коня, и тот на сей раз не попятился. Но вдруг сзади раздался тонкий голос:

– Хочешь такого коня, добудь себе сам, а моего не трожь.

Иван застыл на месте, не желая оборачиваться на Марьин сдавленный вскрик. Никак не чаял он тот голос еще услышать, даже в самых темных снах, а тут наяву услыхал. И ни с кем его не спутаешь, ведь он принадлежал тому, чью жизнь только что оборвал Иван своею рукою, чью душу предоставил на милость Божию. Тому, кто пал первой его жертвой.

Собравшись с духом, оборотился он.

Кощей Бессмертный взирал на него поверх скрещенных мечей. Жгучую ненависть и то было б легче снести, чем это бесстрастное любопытство, полоснувшее Ивана, как бритвой. Чернокнижник медленно поднялся, скованный длиною и весом вонзенного в него оружия. Добрых пол-аршина пригвоздили его к земле, однако высвободился он из ядовитых стальных объятий и встал во весь рост.

– Возьми,- молвил он, вынимая меч и шашку из бескровного своего тела,- они твои.

Небрежно брошенные наземь клинки звякнули друг о друга и сверкнули в сумеречном свете. Ни кровиночки на них не было, ни пятнышка от менее благородных субстанций. Стало быть, яд, покрывавший лезвия, весь в Кощея ушел, но лишь на краткое время поверг его на землю и вреда большого не причинил.

Глянул Иван-царевич на мечи и вмиг узрел в них погибель свою.

Глянул на Кощея Бессмертного и узрел погибель в лице, с коего сбежала усмешка.

Наконец, глянул на Марью Моревну и в очах ее узрел единственную свою надежду.