Шрифт:
— Нет, нет, что вы.
Один квартал нам было по пути, дальше мне предстояло идти одной по безлюдному и почти не освещенному переулку.
— Я провожу вас, — предложил Нилов.
Я отказывалась, я ведь всегда хожу ночами одна. Однако Нилов свернул со мной в переулок.
— Разве ваш муж не беспокоится, когда вы так поздно возвращаетесь?
— Нет. Обо мне некому беспокоиться.
— Вот как…
Нехорошо, что он меня провожает. Люди увидят и наплетут всяких небылиц. И сказать, чтобы вернулся, тоже неудобно. Ладно, пусть.
— Теперь я понимаю, почему Эдик бывает с вами откровеннее, чем со мной, — тихо говорит Нилов, когда мы прощаемся. — Вы такая обаятельная женщина…
Он задерживает мою руку в своей чуть-чуть дольше, чем следует. И мы расстаемся.
Я вхожу во двор, бегом поднимаюсь по лестнице. Сама не знаю, почему бегом. Ведь никто не ждет, как обычно. Обаятельная женщина… Это я? Какие глупости. Он благодарен мне за своего Эдика и из благодарности готов сказать, что угодно. А все-таки приятно. Обаятельная женщина — вот кто я, а не просто лейтенант милиции.
Смешно радоваться такому пустяку. Комплимент, да к тому же неискренний. Не надо было ему провожать меня… Как давно я не играла на пианино… Соседи, наверное, уже спят. Завтра будут ворчать. Но хотя бы что-нибудь негромко.
Осторожно трогаю белые клавиши. Сажусь и начинаю играть первое, что приходит в голову. Шуман, «Порыв». Забываю о соседях, которым надо спать. Забываю о своих мальчишках. Безраздельно отдаюсь потоку стремительной музыки, обновленная, помолодевшая, счастливая.
Стучат в стенку. Так я и знала. Обрываю игру, опускаю крышку пианино. И сразу что-то гаснет в душе. Как будто меня застали за чем-то запретным. Нарушила в полночь чужой покой. А если мне самой нет покоя? Ладно, пусть спят. Я не смогу сейчас спать. Оденусь и пойду бродить по ночному городу…
8
Начался учебный год. У Эдика все в порядке. Он иногда заходит ко мне, рассказывает о школьных и домашних делах. Август Ниловы провели в деревне.
— Вы не представляете, Вера Андреевна, какой там лес, — восторженно вспоминал Эдик. — Прямо волшебный, как на картинах Васнецова. Мы с папой на целый день уходили по грибы. Мама с Танюшкой где-нибудь около дома походят и все, а мы в такую чащобу забирались… Между прочим, он интересный, я даже не ожидал.
— Кто?
— Да отец. Про фронт мне рассказывал. Он, видно, не всегда был таким тихоней. В разведку даже ходил.
— Твоего папу очень уважают на заводе.
— Ему повезло. Воевал — интересно жил, инженером стал — опять интересно.
— Ну, воевать-то, положим, небольшое удовольствие. А инженером стать и тебе дорога не заказана. Ты теперь не думаешь, что учиться не имеет смысла?
— Запомнили? — Эдик с упреком посмотрел на меня. — Это я, конечно, глупость тогда сказал. Без знаний в наше время нечего делать. Только много ерунды приходится зубрить. Зачем мне это? А теорию космических полетов не преподают. Поневоле отстанешь от жизни.
— Это же не такая простая штука — теория космических полетов.
— Ну, хотя бы основы, — не сдавался Эдик.
Нилов-отец тоже заходил ко мне однажды после возвращения из отпуска. Он сильно загорел и, видимо, хорошо отдохнул, взгляд его стал живее, движения энергичнее. Горделиво хвастался своими беседами с Эдиком и уверял меня, что Эдик окончательно переменился. Прежнее самодовольство вернулось к Нилову, и мне было неприятно, словно он в чем-то обманул меня. Мы расстались холодно.
А через два дня он позвонил мне.
…Как вы себя чувствуете? Как успехи в работе? Эдик вчера получил по химии четыре. Может быть, он станет в будущем инженером-химиком, как отец. Если можно, я зайду поговорить. Насчет Эдика. И вообще. Завтра? Хорошо, завтра. Всего доброго.
И все. Ничего особенного, не правда ли? Просто вежливый разговор. Но все-таки на душе светлеет оттого, что кого-то интересует твое самочувствие и твои успехи. Не по долгу службы, как полковника, а просто так.
У меня сидела Мария Михайловна, что-то говорила. Я изо всех сил старалась сделать внимательное лицо, но, кажется, мне это не удавалось. Зачем я назначила встречу на завтра? Мы могли бы поговорить сегодня. Хотя, к чему это… Эдик теперь ведет себя хорошо. Нам вообще незачем встречаться с Иваном Николаевичем. Надо позвонить и сказать ему об этом.
Мария Михайловна уходит. Мне не сидится одной в детской комнате. Я припоминаю, какие дела у меня могут быть в городе и, предупредив Варвару Ивановну, что отлучусь часа на два, выхожу на улицу.