— Вам ни к чему, верно, — вынуждена я согласиться, — но если думать не только о себе, если по-комсомольски…

— Да я не комсомолец.

— Ну, все равно. Если ему сейчас не помочь, может пойти по кривой дорожке. А у вас в бригаде, мне сказали, настоящие люди, могли бы на него повлиять.

— У нас в бригаде порядочек, — сказал, подходя, коренастый круглолицый плотник, который издали прислушивался к разговору. — Молодой парнишка-то?

— Шестнадцать лет.

— Ребенок. Это вроде как нам в дети его взять.

— Я и говорю, — подтвердил Терентьич. — Тут работать надо, а он, небось, молоток держать не умеет.

— Все не умели поначалу, — заметил мастер. — Тебя разве не учили?

Корнеев посмотрел на мастера, на меня, подумал.

— Ладно, — согласился он. — Пусть приходит.

И он вернулся к работе, считая разговор оконченным.

Мы вышли вместе с мастером. Я огорчилась тем, что Корнеев так неохотно снизошел к моей просьбе. Может быть, поговорить с каким-нибудь другим бригадиром? Пусть не к плотникам поступит, пусть к каменщикам, только бы относились к парню хорошо.

Мастер угадал мои мысли.

— Вы не сомневайтесь, — сказал он. — Терентьич любит на себя важность напустить, особенно — перед новым человеком. А парень он душевный. И бригада у него все равно, что одна семья. Считайте, что повезла вашему парнишке.

Коля стал рабочим.

Через две недели он получил первые заработанные собственным трудом деньги. По этому случаю у Рагозиных был устроен праздник, на который пригласили Терентьича с женой и меня.

Я пошла к ним не в форменном, а в легком летнем платье. Мне было очень приятно идти к Рагозиным просто так, в гости.

Быть может, кому-нибудь праздничный стол показался бы слишком скромным. И гостей было мало. И не было музыки, а по радио передавали совсем не подходящие к случаю отрывки из «Евгения Онегина».

Ну да, конечно, было не слишком торжественно. И все же это был один из самых прекрасных праздников, на каких мне случалось пировать.

Мы сидели за столом, ели пироги с мясом, которые Анне Васильевне очень удались. Немного выпили, мужчины — водки, женщины — самодельной наливки.

— Как работает-то, ничего? — спросила Терентьича Анна Васильевна, жаждавшая, чтобы сына похвалили.

— Парень старательный, — солидно ответил Терентьич. — Мы его хотим в баскетбольную команду втянуть.

— Не играл никогда, — признался Николай.

— Научишься.

— Давайте споем, а? — предложила жена Терентьича.

И мы тихонько спели «Подмосковные вечера».

Анна Васильевна налила всем еще по рюмке.

— Давайте выпьем за Веру Андреевну, — сказал Николай, глядя на меня славными черными глазами. — Вера Андреевна, вы для меня — как вторая мать.

Стыдно плакать за столом. Но я ничего не могу поделать — слезы набегают на глаза и, как ни склоняйся, не удается их скрыть. Впрочем, что же скрывать, здесь все свои люди…

— Я хотел Бориса позвать, да его не было, — говорит Николай.

— А ты сходи еще, — советует Анна Васильевна. — Может, пришел теперь.

Он выходит. И через минуту возвращается. Почему-то задерживается у двери, бледный и растерянный.

— Коля, что случилось?

Он медлит.

— Коля! — требовательно повторяю я.

— Арестовали Борьку. Час назад.

Так случилось мне в один день испытать радость победы и горечь поражения. Коля Рагозин праздновал первую получку. Бориса Таранина арестовали.

Бориса будут судить. Ему шестнадцать лет, как и Коле Рагозину, он понимал, на что шел, его нельзя простить. Но тяжко сознавать, что человек, который мог быть счастливым и свободным, проведет свою юность за высоким забором. Кто в этом виноват? Только ли он?..

Я должна во всем разобраться. Все вспомнить, все оценить. И потом пойти к людям, рассказать им, как и почему это случилось, чтобы то, что произошло с Борисом, не повторилось с другими.

Узкий длинный коридор встретил меня шипением примусов и запахом керосиновой гари. Три женщины, сойдясь в центре коридора, оживленно беседовали о чем-то. Увидев меня, они умолкли и с любопытством следили, куда я пойду. На вопрос, где живут Таранины, мне указали крайнюю дверь.