— …Затем, чтобы посоветоваться. Как будто не полагается вмешиваться в личную жизнь. Но если эта личная жизнь калечит детей, — неужели мы можем смотреть равнодушно и молчать? Вы лучше меня знаете, о чем я говорю, семья Тараниных все время у вас на глазах. Давайте подумаем, поговорим, как быть.

— Вон Букалов хотел помочь, — говорит Козлова, худая крепкая старуха, — а его же и обворовали. Нет уж, в чужие дела лучше не соваться.

— Верно, бабка, — одобрительно произносит Таранин, — непрошеным советчикам по шее дают.

— По шее ты мастер давать, Яков Иванович, — вступает в беседу Букалов, — это известно. А вот мозгами шевелить не любишь. С женой по-скотски обращаешься, сына едва не изувечил. Нехорошо он поступил, кто говорит, что хорошо, так ведь человеку язык дан, чтобы разговаривать, разум, чтоб понимать. Ты объясни, ты поругай, накажи, а табуреткой по голове — это не наука. Сейчас ты его бьешь, а подрастет — он тебя стукнет. И жить с тобой не будет, останешься на старости лет один, как бобыль.

— Сам ты, Яков Иванович, виноват, что сын воровать пошел, — заговорил пожилой лысоватый человек — счетовод Митрошин.

— Я учил Борьку воровать? — крикнул Таранин.

— Про это я не говорю. Только ведь ребенок внимания требует, ласки. А ты своего сына хоть Борей назвал когда? Не слыхал я ни разу. «Борька! Борька!» А хуже того — пример подаешь скверный. Ты сколько не работал? Год без малого, недавно только устроился. Ну, и сыну трудовая жизнь постыла. Ты водкой тешишься, к сударушке ходишь, а ему картежная игра по душе пришлась. Ты спекуляцией денежки наживаешь — люди-то видят, не упрячешь такое дело, — а Борис — воровством попытал. Одно другого стоит.

Таранин ничего не возразил Митрошину, только вопросительно оглядел своих соседей, точно увидел в первый раз. Молодая женщина Дуся Шаталова, по слухам, любительница сплетен и скандалов, жадно смотрела в рот Митрошину.

— А всяк живет, как знает, — звонко сказала она, когда Митрошин умолк. — Подумаешь, жену поколотил. Что ж ее, дуру, не бить, коли позволяет…

Я не заметила, когда Таранина вышла из-за перегородки. Теперь она стояла, прислонясь к косяку, прямая, неподвижная, с широко открытыми глазами и стиснутым ртом. Ей было горько, стыдно, тяжело, но выражение протеста, которое я заметила еще в детской комнате, все явственнее проступало на лице Тараниной. Она как будто пробуждалась от дурного затянувшегося сна. Надолго ли?

— Я шестерых вырастила, — в упор глядя на Зою Киреевну и словно не замечая никого, кроме нее, заговорила Головина, пожилая полная женщина. — Все знают, тридцать лет в этом доме живу. Кто про моих детей худое скажет?

— Про твоих худого никто не скажет, — выставил Букалов.

— Муж у меня на фронте погиб, одна ребят подымала. Я — мать, и дети меня любят и уважают. А ты, Зоя, про свое материнство забыла. Полюбила человека, жила с ним — я не осуждаю, ладно. А от детей зачем отвернулась? От горя любой никнет, только если ты мать, — не забывай об этом ни в горе, ни в радости. Ты детей на свет произвела, так доведи их до дела.

— Ладу нет в семье, вот он и корень, — сказал старичок-пенсионер. — Чем так жить, лучше врозь пойти, каждому по своей дорожке. Милей тебе, Яков Иванович, другая женщина, так уж лучше уйди к ней. Ты так и так детям не отец.

— Как это я не отец? — спросил Таранин.

Он слушал соседей с каким-то новым, незнакомым мне выражением. Тут было и внимание, и недоумение, и, как будто, растерянность. Если бы он правильно понял суровые и доброжелательные слова соседей, если бы задумался над жизнью своей семьи!..

— Как это я не отец? — повторил Таранин.

— Отец не тот, который народил, а тот, который воспитал. А у тебя что сын, что дочка — радоваться нечему. Школу покинули, людей не уважают, к труду неохочи…

Что-то снова хотел сказать Букалов, но вдруг отворилась дверь, и вошла Алла. Она была в демисезонном пальтишке, платок сдвинут на затылок, рыжие волосы растрепались.

— Сколько у нас г-гостей, — чуть заикаясь, сказала она. — Свадьба, что ли?

Алла была немного навеселе.

— А ты разве замуж вышла? — спросила Дуся Шаталова, глядя на Аллу загоревшимися глазками.

— Про то я знаю, — дерзко сказала Алла.

— Вот оно, — подхватил старичок-пенсионер, — вот оно, Яков Иванович, твое воспитание…

Таранин побагровел от стыда.

— Хватит! — крикнул он, стукнув ладонью по столу так, что едва не проломил тонкую фанеру. — Хватит, мое дело, не касается вас. Судьи нашлись. Знать вас не знаю и слушать не хочу!

— Не хочешь — твое дело, Яков Иванович, — сказал Митрошин, — а только не покайся.