Так окончился наш разговор.

Я потом много думала, надо ли было начинать этот разговор. И все-таки решила: да, надо. Но худо, что не довела дело до конца. Следовало пойти к Таранину на работу, встретиться с председателем цехкома, чтобы там затеяли с Тараниным новый разговор, быть может, более суровый. Он, наконец, понял бы… Он и так кое-что понял, но привычка к необузданной и грубой власти в семье взяла верх.

Таранин решил доказать, что для него не существует никаких авторитетов, кроме своего собственного. Когда Букалов, согласившийся по моей просьбе продолжать обучение Бориса, зашел за ним утром, папаша Таранин грубо объявил, что не позволит больше сыну сапожничать.

— Осрамил парня на весь город, а теперь зовешь? — добавил Таранин. — Не пойдет он. Ни к тебе не пойдет, ни к этой милиционерше.

И Борис не пошел на работу.

Позже я убедилась, что в сознании Бориса все-таки начался перелом. Он стал скромнее вести себя на улице, так что бригадмильцам не к чему было придраться, по-иному относился к матери и сестре. Но независимость отца нравилась Борису. «Хорошо отец турнул Букалова, — думал он, вероятно. — Надо было ему трепаться об этой сотне. Я ж ее потом отдал».

Борис не знал дома никаких, даже маленьких, обязанностей, труд был ему в тягость. И потому, расставшись с работой в промкомбинате, он был доволен. Снова спал до двенадцати часов, без цели бродил по улицам, курил, если удавалось, — выпивал. Как Борис рассчитался со своим карточным долгом, для меня осталось тайной. Свою ученическую зарплату он отдал матери, я проверила. Значит, снова добыл деньги нечестным путем.

В детскую комнату, ссылаясь на запрет отца, он не заходил совсем. Если же я встречала его на улице, отвечал на мои вопросы коротко и с увертками. «Как живешь?» «Ничего, живу, хлеб жую». «Учиться не надумал?» «Не всем быть учеными». «С Кешкой дружишь?» «Не особенно». «Зубарев бывает у вас?» «К отцу заходит».

Но однажды Борис неожиданно сам заглянул в детскую комнату. Я была занята, проводила заседание штаба БСМ. Борис растерянно остановился в дверях.

— Мы скоро кончим, Боря, зайди через полчаса, — сказала я.

Борис молча кивнул и исчез. Через полчаса он не пришел. Я хотела в этот вечер побывать в заводском дворце культуры — комсомольцы жаловались, что там по-прежнему пускают ребят на вечерние киносеансы, — но и поговорить с Борисом было для меня чрезвычайно важно. Тем более, что он пришел сам. Вернется или не вернется? Я решила подождать.

Борис появился в половине десятого, когда я уже почти не надеялась. Я пригласила его пройти, он сел и молчал, ожидая по привычке вопросов.

— Ты давно не был у меня, Боря, — сказала я. — Расскажи, как живешь.

— Как жил, так и живу. Не заболел, не умер, наград не получил.

— Вот как. А с Рагозиным у тебя совсем дружба врозь?

— Колька у вас тут целыми днями сидит, вы у него спросите.

— Нет, он целыми днями у меня не сидит. А ты зря не заходишь. И разговаривать надо повежливее.

— Как привык.

Да, привычка отвечать грубо, отрывисто, с ехидцей давно знакома мне. Но что-то есть в нем новое. Какая-то взрослая серьезность и, пожалуй, угнетенность. Что-то его мучает, он неспроста пришел ко мне.

— Ты, наверное, много думал в последнее время?

— О чем?

— Вообще, обо всем. О себе в первую очередь.

— Нет. Я и к вам пришел не о себе говорить.

— О ком же?

— О сестре.

Слабый румянец выступил на щеках Бориса. Я молча жду. Борис мнется, не зная, как начать неприятный разговор. Придется помочь ему.

— Она по-прежнему дружит с Зубаревым?

Борис пренебрежительно махнул рукой.

— Какая там дружба. Тиранит он ее, Вера Андреевна, а она, дура, подчиняется. А потом плачет, я сколько раз слышал, проснусь ночью — ревет. Негромко, в подушку, чтобы никто не знал. Вот бы вы с ней поговорили. Может, послушает вас. Я ее к вам приведу, а вы поговорите.

— Ну что же, приводи. Или лучше пусть придет одна. Можно завтра, в это же время.

— Ладно. Вы ей скажите, чтобы она этого Петьку отшила как следует. Он же сволочь, я его знаю. Я сам ей сколько раз говорил — не слушает. Боится, что ли.

— Вот ты какого мнения о Зубареве. Почему же сам дружишь с ним? Ведь дружишь?

— Я — другое дело. И не дружим мы. Просто вместе водку пьем да в карты играем.

— Играешь в карты? А деньги где берешь?

— Ну вот: «где, где?» Начались допросы. Я же сказал, что не о себе пришел говорить.

— Боря, ты знаешь, что твоя судьба не безразлична мне? — тихо спросила я.

— Я понял, — помедлив, отозвался он. — Когда за перегородкой лежал, помните, соседи у нас собрались… Тогда понял. Да вы не думайте, не играю я в карты, так сказал. И не пью. Спросите у ребят — видали меня когда пьяного?