Кайл прерывает наш молчаливый разговор, протягивая мне еще одну коробку.

— Открой, открой! — говорит он. — Ты должна дать правильный ответ, чтобы получить следующую подсказку!

Снимаю крышку с коробки и начинаю смеяться, когда вижу простынь с рисунком из букв.

— Надеюсь, этому есть нормальное объяснение, потому что нам, чужакам, это кажется довольно странным.

— О, этому определенно есть нормальное объяснение. — Смеюсь я, впечатленная тем, что он ничего не забыл в этой охоте за сокровищами. Смотрю на Кайла. — Между нами нет ничего, кроме простыней.

— Ура! — кричит он, вскакивая и чуть не опрокидывая стол. Квинлан придерживает стол и со смехом обнимает его за плечи. — Она ответила правильно! — говорит он Квин. Та отвечает кивком, и Кайл протягивает мне конверт.

— Мне открыть его? — спрашиваю я, хотя мои пальцы уже чешутся его разорвать.

— Да! — кричит он, пугая других посетителей ресторана.

Вскрываю конверт и читаю записку внутри:

Рай, я понимал лучше, чем когда-либо, когда мне не удалось заполучить тебя, как сильно я не мог без тебя жить. Может, я и не говорил этого словами, но часто об этом думал. Где мы были, когда сказали друг другу: «Между нами больше не будет ничего, кроме простыней»?

Когда я прощаюсь с Квин и Кайлом и возвращаюсь к Бэккету, ожидающего меня в машине, мне кажется, что на моем лице застыла вечная улыбка.

— Итак? — спрашивает он, наклонив голову.

— Броудбич-Роуд!

Мы направляемся к побережью, и по мере приближения мое возбуждение растет. Уверена, Колтон ждет меня.

Пока мы едем по Броудбич, я волнуюсь и нервничаю, испытывая такую палитру эмоций. Ворота открываются прежде, чем мы их достигаем, и я даже не даю Бэккету шанса полностью остановиться, выбираюсь из машины и бегу к входной двери, где стоит Сэмми.

— Привет, Сэмми! — почти задыхаясь, говорю я, ожидая, когда он отойдет от двери.

— Разве вам не нужна следующая подсказка? — рокочет он низким голосом, у меня отвисает челюсть, плечи сникают, потому что я думала, что никаких подсказок больше нет. Думала, что вышла на финишную прямую и направляюсь к Колтону.

— Конечно, — выдавливаю я. Не раздумывая, резко прикрываю лицо, защищаясь от того, что Сэмми подбрасывает в воздух. В первую минуту я их не замечаю. Крохотные серебряные искорки отражаются в солнечных лучах, и тут меня осеняет. Каждая моя клеточка встает по стойке «смирно», а тело покрывается гусиной кожей. И кажется таким забавным, что этот сильный, устрашающий мужчина стоит под водопадом из блесток. Это бесценно во многих отношениях, ведь это блестки в воздухе.

Рыдание сдавливает мне горло, на лице Сэмми появляется улыбка, когда он протягивает мне коробку. Беру ее без слов, сердце бесстрашно падает вниз. Когда я открываю коробку, у меня нет шансов сдержать слезы, потому что внутри находится кофейная кружка, наполненная кубиками сахара.

Может, это и сентиментальность чистой воды, но мысль о том, что Колтон услышал меня в ту ночь, услышал, как я рассказываю ему о смысле песни Пинк, и сейчас сам говорит мне об этом в дополнение ко всем другим жестам, которые он сделал сегодня вечером, разрывает меня на части.

Освобождает, заставляя открыться, и награждает уродливой розовой кофейной кружкой, наполненной кубиками сахара.

— Итак? — спрашивает Сэмми, пытаясь подавить усмешку, вызванную моей эмоциональной реакцией на эту броскую подсказку.

— Ты назвал меня сладенькой, — говорю я ему дрожащим голосом и улыбаюсь.

— Умница! — смеется он и отступает в сторону, открывая мне дверь. — Последняя подсказка. — Поднимаю на него взгляд. — Идите туда, где вы с Вудом впервые это услышали.

— Спасибо, Сэмми! — бросаю я через плечо, как сумасшедшая бегу по дому к лестнице наверх. Сердце колотится, руки трясутся, голова идет кругом, я отчаянно хочу его увидеть, прикоснуться к нему, поцеловать, поблагодарить, но когда я выхожу на террасу — она пуста, если не считать сотен зажженных свечей, расставленных по всем мыслимым поверхностям.

Направляясь на верхнюю террасу, задыхаюсь от красоты нежных огоньков, мерцающих посреди темнеющего неба. Провожу пальцем по спинке шезлонга, слышу, как в динамиках над головой тихо звучат «Блестки в воздухе», и смеюсь.

— Гребаная Пинк. — Его веселый с хрипотцой голос омывает меня, удерживая в заложниках, и, как бы это ни пугало, я чувствую себя как дома.

— Гребаная Пинк, — повторяю я, поворачиваясь к Колтону — мужчине, которого люблю всем сердцем — стоящему передо мной, и лучи заходящего солнца позади него, ореолом нежного света омывают темные очертания его фигуры. Меня переполняет столько эмоций, когда я вижу, как он стоит там, засунув руки глубоко в карманы своих поношенных джинсов, на нем его любимая футболка, он небрежно прислонился плечом к дверному косяку, и эта полузастенчивая улыбка, от которой тает мое сердце, украшает его губы.