— А может, просто себя выгораживает, — усмехнулся я.

— Скорее всего. Он всё пытался представить дело так, якобы он заговор англичан против русского оружия едва не вскрыл.

— Похож на идиота с инициативой, — резюмировал Иван. — Если только на свой личный интерес не работает. Ты б папане намекнул, чтоб проверили его.

— Да уж не дурнее нас люди в командовании сидят. Уже. Но… — Витгенштейн обернулся ко мне и лицо его сделалось этакое жалостное, — артефактом всё равно поделиться придётся, понимаешь, Илья? Пусть не навсегда, под расписку. Для обследования…

Иван фыркнул. Витгенштейн перевёл глаза на него:

— Что?

— Да так…

— Вы бы не темнили, братцы, отец мне ведь голову снимет.

— Так ведь нету у меня артефакта, — я развёл руками.

— Коршун, совесть имей! — Петя, кажется, обиделся. — Факт ускорения «Саранчи» приборами зафиксирован!

— Я думаю, — сказал Хаген, — нужно просто показать принцип работы этого… мнэ-э-э… ускорителя. Во избежание недомолвок.

— Что прямо здесь? — идея, честно скажем, представлялась мне сомнительной.

— Да покажи здесь! — махнул рукой Иван. — Оно ж никому не повредит?

— Да не должно.

— Вот и покажи. А то и впрямь…

— Ладно.

Я прикрыл глаза. Сосредоточился.

Низкий, вибрирующий звук наполнил коридор. Сейчас, когда его не заглушал ни рёв двигателя, ни лязг механизмов, он буквально осязался — плотным и объёмным, наполняющим всё помещение.

Я добавил ритма и внутренней пульсации. А потом резко вывел в следующий, скоростной режим — не знаю даже, как описать то, что получилось. Вой ветра и свист струны или крик птицы — на одной ноте, длящийся, переливающийся.

Оборвал песню.

— Это что было? — обалдело спросил Витгенштейн.

В дверях столовой столпилось несколько человек, и в их круглых глазах читался тот же вопрос.

— Ускоритель, — просто ответил я. — Монгольского происхождения. Только чтоб он работал, поющий должен снаружи машины быть. Он, понимаешь ли, на механических лошадей рассчитан. Но если вы найдёте способ… или добровольцев — всегда пожалуйста, подходите. Попробую научить.

— Ну, раз уж все получили всё желаемое, — Иван вытянул шею и принюхался к аппетитным запахам столовой, — я бы хотел получить свой завтрак. Что-то жор на меня сегодня напал прям зверский. Не иначе как от ночных похождений.

— Каких ещё похождений? — принял стойку на манер спаниеля Витгенштейн.

— На перемене расскажу тебе, — обещал Иван и устремился за наш столик.

Я смотрел, как растёт список блюд, которые Великий князь хотел бы получить прямо сейчас, и думал: а не от маманиного ли это снадобья? Впрочем, Иван всё-таки остановился, но принесённое и так заняло полстола.

Нет, хорошо, что я весь бутылёк ему не дал, метал бы сейчас князюшко в утробу ненасытную порцию за порцией, как тот обжора из детской считалки. Этак меня ведь и в покушении на члена императорского дома обвинят, при моём нынешнем везении. Впрочем, Сокол всё смёл и не подавал признаков плохого самочувствия.

И то хлеб!

— Фрайгерр Коршунов, каковы будут ваши распоряжения для меня? — деловито спросил Хаген.

Я прикинул. И чем ему тут заняться?

— До вечера свободен. Хочешь — сгоняй, город посмотри.

— Библиотека тут хорошая, — подкинул идею Иван.

— О, хочешь — в библиотеку. Но лучше б за «Саранчой» присматривать.

— Хорошо. В таком случае я возьму книгу и почитаю в шагоходе.

— Ну и славно.

ДАЙТЕ РАЗДЫШАТЬСЯ!

На том мы разошлись, каждый в свою сторону.

На первой паре примчалась кураторша в сопровождении докторицы с чемоданчиком. В чемоданчике обнаружилось несколько кюветок, сплошь набитых крошечными шприцами, заполненными золотистым раствором. Всем вкололи в запястье, под кожу, словно пуговку — и пошли у нас лекции. На этот раз время спрессовалось ещё сильнее, на десять минут больше вошло. И говорят, это не предел — наоборот, только начало. На следующей перемене докторша пришла снова, спрашивала про неприятные ощущения. Не знаю, у меня ни головокружений, ни бурлений в животе не наблюдалось. А вот кое-кто жаловался. На тошноту и прочее. Им ещё раздали какие-то пилюльки.

А так вообще утренние лекции прошли спокойно, хотя слухи о ночном скандале начали, кажется, расползаться. Девицы в перемену сбились плотной стайкой и шушукались, поглядывая и на меня в том числе, но… вскользь как-то, что ли? Скорее, их интересовал Хаген, полагать надо. Посередине этого птичника гордо стояла Морозова и отвечала на вопросы, как специалист. Так-то она и общалась с ним, и в ресторан ездила, н-да. Уверился я в своей теории, когда Дашка подошла ко мне, как парламентёр от дамской сборной: