На выходе из городских стен, они снова увидели Гришу. Он был с Алиной. Она стояла под башней Давида, смотрела сквозь прохожих, и на ее бледном лице плясали в арабской эмоциональной речи губы. Она кричала что-то в мобильник. Гриша ждал ее чуть поодаль. (C) поравнялись с ними и остановились, потому что пройти молча было невозможно. Гриша и (C) стояли, ожидая кто первым проткнет пузырь со словами. Алина, с вдруг умершим лицом, захлопнула мобильник и внятно сказала Грише, что ее мужа только что завалило в подвалах аль-Аксы, что она так и знала, что этим кончится, что она бежит туда...

(C) затравленно переглянулись и тихо отступили на задний план, а потом и вовсе исчезли.

Камень перестал вспоминать. Он впитал красную влагу и забылся. Но и забытье не принесло покоя. Забытье принесло наслаивающиеся на друг друга и крошащиеся хрупкие слепки бывшего. Это было нормальное состояние плывущего во времени известняка -- бывших раковин, бывшего моря, бывшего хаоса.

Пока в белой взвеси неорганики не прорастут вены, пока не потечет по ним живое, теплое, организующее, не надо говорить о победе жизни и смысла.

Рисунок вен прокладывает логику существования. И тогда появляется страх хаоса, который испытывают все, порожденные жизнью, ко всему, сношающемуся с небытием. С проросшими венами не так-то просто справиться, они растут, ползут, цепляются за любую возможность существования и наливаются живым, красным, теплым не то что при каждой возможности, а лишь при намеке на нее.

Иерусалим, 2003