— Садись, Андрей, праздновать будем, — весело проговорил Дмитрий, и, судя по всему, он уже успел опустошить пару бокалов вина, да и настроение его было веселым.

Слева от царя сидел Мнишек, а за ним Мстиславский, рядом со мной же пристроился незнакомый мне лях, за ним Ян и еще несколько человек, в том числе и мой недруг, которого я искупал на торге.

«Видимо, он достаточно близок к царю, раз ему позволили здесь сесть», — промелькнуло у меня в мыслях.

За ним сидел другой мужчина, незнакомый мне, а там уже и Воротынский, а дальше другие бояре.

Что можно сказать о пире, застолье оно и есть застолье. С морем выпивки и закуски, даже музыка была, только дам не было. Исполняли песни унылые, чем-то похожие на ту, которая была в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

Царь кривился, но музыкантов не отпускал, я же, улучив момент, отпросился с завтрашнего заседания, аргументируя тем, что надо бы своих людей упредить, пропадут они без меня. Дмитрий дал на то свое дозволение, предупредив, что меня кто-нибудь из стольников будет сопровождать и его охрана.

Пить я старался поменьше, как и есть, в основном те блюда, которые ел царь, ведь его убили совсем не ядом, так что на этот счет можно было не опасаться.

Пир закончился уже после заката, и меня провели в покои.

С утра было вновь посещение собора, и я стоял рядом с царем, получив в лицо дозу освященной воды и пропахнув ладаном насквозь, в этот раз кадилом в лоб не пытались зарядить — и то хорошо.

После утренней службы царь с боярами ушли заседать, а меня нашел парень, который и разбудил перед пиром.

Одет он был в хороший кафтан, но без вышивки.

— Князь Андрей Володимирович, мне приказано вас сопровождать, — и он кивнул еще на троих стрельцов, что были с ним рядом.

— Как зовут-то тебя? — обратился я к парню.

— Василий Иванов сын Бутурлин, — представился парень. — Стольник я.

— Ну, пошли тогда, Василий Иванов сын Бутурлин, — и я направился по дорожке, ведущей к воротам из кремля.

Вот только сразу за воротами мне дорогу преградили пятеро поляков, среди которых был и мой знакомец по боям на торге.

— Ты оскорбил меня, мою семью. Мою честь, — процедил. — Я требую боя или извинений, — прошипел он. От злости у него еще больше проявился акцент.

Глава 11

— Хах, — вырвался из меня смешок.

У самого мысли забегали, так как вариантов хватало. Это могло быть провокацией. Вот только чьей? Не сильно я разбираюсь в дворцовых раскладах, здесь могло быть до десятка заказчиков, пока я не укрепился или не вырос. Мог ли быть это сам Дмитрий, сомнительно, конечно, но и отказываться от такого варианта нельзя. Воротынский, с которым вчера у меня случился конфликт, вполне мог, да тот же Мнишек мог, в особенности если уже есть какие-то договоренности о свадьбе, да и с десяток людей, находящихся в тени, могли быть заинтересованы.

Я же пробежался взглядом по ляху и понял, что нельзя откидывать варианта, что это его инициатива. Наглости у него на троих, да и полудурок, как по мне, к тому же он вчера на пиру вполне мог слышать, как я отпрашивался у царя.

— Да ты понимаешь, кому это говоришь?! Проклятый схизматик, — зло рявкнул Бутурлин.

Лях окинул меня взглядом и заулыбался, как и его сопровождающие.

— А что? Я шляхтич, он шляхтич. Он меня оскорбил, я и требую боя.

— Он царев родич, князь и Рюрикович, не тебе, пес, покушаться на него. К тому же он отрок, и за него отвечают родичи, царь Дмитрий Иоаннович, вот к нему и иди, — тут же отбрил ляха Василий Бутурлин.

— Он князь, и его признали. Какой же он отрок, коли смеет оскорблять шляхтича, — стоял лях на своем.

— Ты меня знаешь, а вот я тебя нет. Мож, ты такой же шляхтич, как свинья, что громко орет, — не удержался я от подколки и провокации.

Ну, не всегда получается у меня смолчать, даже когда надо. Порода такая.

— Я, панове, Анджей Липский, из славного рода, писарь царя Дмитрия Иоанновича. Готовый биться за свою честь. Или ты струсил? Понятно, какие князья тут на Московии, — оскалился Анджей.

— Ну, для кого-то, может, ты и пан, для меня и рода моего ты не выше прочих, — не удержался я от еще одной шпильки.

Анджей же нахмурился.

— Выйти на бой с тобой много чести, — улыбнулся я как можно более дружелюбней.

— Боишься, — прошипел пан. — Трус, ты запятнал себя и весь свой род трусостью, о том все узнают.

«На хрен бы его послать, и все дела, вот только я стал заложником роли, которую играю. И такое не смог бы пропустить или простить, — мелькнуло у меня в мыслях. — Можно, конечно, попытаться отыграть труса, вот только в таком случае мне будет сложно поднимать народ, коли обо мне такая молва пойдет. Не любят трусов!»